Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

пелене не видел их глаз и плохо различал даже выражения лиц. Воющая пурга стёрла почти всё – только тревожно приподнятые плечи, взмахи рук с отставленными локтями, разгребающими метель, как паутину.

Они сами казались сгустками метели, снежными человеками.

– Говорите всё, – потребовал я, пересиливая ветер. – Кто она такая? Что ей надо? И почему я про неё раньше не знал?

Авраамий подшагнул ближе.

– Она особенная. Мы – один раз издолбленные, а она – два раза. Сначала издолбили идола, Мокошь. Потом, когда Русь-то крестили, – из идола Мокоши вырезали святую Параскеву. А суть-то осталась, никуда не делась. Потом её подняли, в городе Павлово. Думали, что поднимут Параскеву, а поднялась – Мокошь. А пока её тело чинили, сделали ещё малую заготовку, и эта заготовка поднялась сама собой и обратилась в девочку. Эта девочка – тоже Мокошь, только маленькая… Теперь они идут против нас.

От обиды и возмущения у меня задрожали колени.

– Почему раньше не сказали?

Анна вышла из-за плеча Авраамия.

– А если б сказали? – спросила она. – Что б ты сделал?

Метель вертела бешено, мне в левую щёку било шершавым льдом.

– Что-нибудь бы сделал! Сначала надо было мне сказать, а потом идти на разговор!

Авраамий вытянул руку и тронул меня за плечо. Его касание было неприятно.

– Предупреждён – значит, вооружён, – сказал он.

– Вот именно! – сказал я.

– Но мы этого не хотели.

– Не хотели??

– Не шуми, – велела Анна. – Это был наш умысел. Загодя решили. Хотели, чтоб она увидела тебя слабым. Ты был растерян. Страх был в глазах у тебя. Пусть она и дальше думает, что ты слабый и растерянный. Нам это выгодно.

Снег хлестал по моим глазам и ноздрям, по земле, по машине, по забору, по моим жилам и нервам. А я и не знал, что у меня есть нервы и жилы. Откуда они у деревянного истукана?

– Она враг, – сказала Анна. – Нам всем враг. Чем больнее она тебя сейчас ударит – тем будет лучше. Ты потом поймёшь. Просто поверь.

В голове и груди всё ходило ходуном.

– Но я ей ничего не сделал!

Теперь Анна тронула меня пальцем, провела по щеке.

– А неважно. Враг приходит не потому, что ты что-то сделал. А потому, что ты есть.

Я понимал из сказанного не всё, но и того, что понял, хватило на выброс гнева.

Я злился не на них, своих любимых старших собратьев, а на ту высокомерную, снисходительную, опасную красавицу с распущенными волосами – но приступ ярости пришёлся по тем, кто был рядом. Я рванулся, ударил левым плечом Авраамия, правым – Анну, подбежал к забору, и мне помстилось, что противник, о котором мне только что рассказали, спрятался там, позади, за стеной, за забором, и я ударил кулаком. Пробил насквозь.

Выдернул руку из дыры.

С треском вывернулись назад изломанные чёрные доски.

Был бы обычный живой – истёк бы кровью. Но нет в нас, деревянных, никакой крови, не обтянуты мы кожей, и чтобы нас ранить – надо десять раз постараться.

Авраамий и Анна наблюдали молча и безучастно. Возможно, они предполагали, что я разломаю всё, что увижу перед собой: и забор, и дом, машину переверну; может, и на них самих наброшусь. Они были готовы.

– Ладно, – сказал я. – Что дальше?

– Дальше – успокойся, – ответил Авраамий. – Завтра решим, что делать.

Анна осмотрела пробитую мной дыру, ничего не сказала, отомкнула замок на калитке и ушла.

– Поедем, – сказал Авраамий. – А то дорогу-то совсем заметёт.

12

Мы сели и поехали, мой брат снова за рулём.

Я тёр ладонью об ладонь, понемногу оттаивал.

Щётки едва побеждали снег на лобовом стекле.

– Ну и сколько их, – спросил я, – этих язычников?

– Не знаю, – ответил Авраамий. – Они ж тоже не дураки. Тоже прячутся, как мы. Тоже ищут по всей стране деревянные статуи. Тоже умеют их поднимать. Но правда-то в том, что они нам родня, хоть и поганцы… Такие же истуканы.

– Так давай убьём эту бабу, – сказал я. – Накинемся с топорами – и изрубим.

– Ишь ты, – сказал Авраамий. – Вроде был мирный паренёк, а теперь вон как заговорил. Где ж твоя любовь-то, сынок?

Хотелось ответить красиво о любви, мире, всеобщем счастье. Но ответ был другой:

– Так она ж не человек. Если её убить, разве это будет грех?

– А что ж это будет? – спросил Авраамий. – Грех и будет. Если начнём убивать язычников – чем мы тогда их лучше? Оно-то, конечно, в книге Левит прямо сказано: “Кто предаст детей своих Молоху, тот да будет предан смерти, и народ земли да побьёт его камнями”. И ещё много всего там есть, про истребление язычества. Но то – Завет Ветхий, написанный для людей иудейской веры, а для нас-то есть Новый, и в нём сказано: “Не убий”. Так что выбрось из головы дурные мысли. Ты в гневе, но потом гнев-то уйдёт, а останется стыд. Ты гнева не бойся, ты стыда бойся.

Я подумал и спросил:

– А разве не твой отначальник, святой Авраамий Ростовский, разбил своей рукой языческого идола?

Мы выехали с просёлка на трассу. Белая круговерть мешала видеть дальше чем на десять метров. Авраамий слишком сильно поддал газу, и машину занесло. Пока выруливал, то газуя, то притормаживая, – сзади догнала, летя по трассе, огромная фура, сверкающая огнями; нас окатило светом и возмущённым рёвом сигнала, как будто взгудела сама иерихонская труба.

– Да ладно тебе! – крикнул вдруг Авраамий, глядя в зеркало заднего вида, недовольному водителю фуры, и я понял, что он, мой старший брат, тоже далёк от спокойствия.

Но всё обошлось, мы встроились в общий медленный поток; фуры шли по федеральной дороге одна за другой, метель заставляла всех осторожничать.

– Ты давай меня-то не путай, – попросил Авраамий. – И себя тоже. Во-первых, мой праотец сокрушил идола не своей рукой, а оружием, полученным от апостола. Во-вторых, он сокрушил бессловесного чурбана, а не живое существо. В-третьих, ты вообще не знаешь, как всё было.

Какое-то время мы ползли по заметаемой снегом колее, спереди фура, сзади фура. Дважды нас обогнали удалые смельчаки на крутых джипах с ярославскими номерами – как будто белая непогода должна была сама собой присмиреть, потрясённая их беспредельной отвагой.

– Тот идол, – сказал Авраамий, – был не каменный, а деревянный. В летописях сказано, что каменный, но это – придумка. Деревянный он был, а какой ещё-то? Камнями обложен только по основанию, стало быть, для устойчивости… Да. И был он очень старый, весь трещинами пошёл, а внутри-то – сгнил… Ещё год или два – он бы и сам лопнул. Мой отначальник Авраамий посмотрел –