Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Я помолчал, делая вид, что обдумываю сказанное, на самом деле не верил, что она назовёт имя: это было требование, которое я заранее собирался снять.

– А по первому пункту, – продолжала Мара, – я согласна. Забирайте четверых, а троих – мне. – Она пошевелила ногой, слегка оттолкнув сидевшего перед ней Щепу, и встала, выпрямилась. – С кем договариваться?

– Со мной, – ответил я.

– А разве ты – главный?

– Я главный.

Мара перестала улыбаться, теперь на меня смотрело существо совсем другое, сильное и опасное.

– Хорошо, Ванечка. Но учти, уговор дороже денег. Не выполнишь – заплатишь головой. Я сама её отрублю. Говорю при свидетелях, – Мара ткнула пальцем в Щепу, Авраамия, Анну. – Ты, ты и ты – всё слышали. Если он обманет – он заплатит.

– Согласен, – сказал я. – Отвечаю головой.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь её была нежная, но хватка крепчайшая.

Вдруг Авраамий шагнул вперёд.

– Кстати, про голову, – резко сказал он. – Зачем же вы, нехристи, храм-то ограбили? Голову Крестителя-то упёрли? Из села Бахурино Даниловского района?

Мара посмотрела на него с интересом.

– А почему ты решил, что это мы?

– Ну а кто? – спросил Авраамий. – Тут и дурак догадается!

– Ну да, ограбили, – спокойно сказала Мара и повернулась к своему спутнику: – Покажи им.

Щепа помедлил, поставил на кровать спортивную сумку, из неё извлёк деревянную голову Иоанна Крестителя: сильно потемневшую от времени, наискось обрезанную ниже затылка. Лицо обращено вверх, глаза закрыты. Тщательно полированное дерево.

– Совсем легко было, – невозмутимо сообщила Мара. – Мороз тридцать градусов, деревенька маленькая, все по домам сидят. Зашёл человек в церковь, на нём шапка, очки, а ниже – лицо шарфом замотано. Схватил добычу и убежал. Кто был – не успел и пошевелиться. Да и не было никого, поп и две старушки… А за углом ждала машина без номеров. Пока поп звонил в полицию, мы уже были далеко. Никаких камер наблюдения в церкви, конечно, нет.

Авраамий подшагнул, наклонился, угрюмо осмотрел деревянную голову.

– Ну и зачем она вам? – спросил он.

– Поднимем, – невозмутимо ответила Мара. – Вырежем тело из того же дерева, присоединим голову, и восстанет новый истукан.

– Дура, – сказал Авраамий. – Это резной образ Иоанна Предтечи, великого нашего святого. Неужто он перейдёт на твою сторону?

– Так он уже на моей стороне, – ответила Мара. – Ибо для меня он есть Иван Купала, рождённый в летний солнцеворот. В день его рождения цветёт папоротник, люди ходят голыми, жгут костры и трахаются. А в вашей книге написано, что Иван Купала, который Предтеча и Креститель, выступал в духе и силе пророка Ильи, то есть был его новым воплощением. А Илья Пророк есть старый бог, мой друг, повелитель грома и молний…

Мара снова переменилась в лице.

– Вы меня просто глазами прожигаете, смотрите, как на гадину. А в чём моя вина? Вашей вере две тысячи лет, а моей – двенадцать тысяч, смотря как считать. А что накоплено за двенадцать тысяч лет – то не может пропасть…

– Хватит, – резко сказала Анна. – Это даже не ересь, это ахинея. Прикуси свой гадючий язык. Какой Иван Купала, какие костры? Когда такое было последний раз? Триста лет назад? Всё давно кончилось! Бог только один, Отец и Создатель, и он нас всех любит. А ты, сучка, любишь только себя. Ограбили церковь – дорого за это заплатите. И не Бог вас накажет, и даже не люди – сами себя накажете! Помяни моё слово – так будет!

Анна резко повернулась и вышла. От неё осталось пустое место, дыра, и в эту гудящую дыру и меня стало засасывать, и я тоже захотел уйти. Всё решили, обо всём договорились.

– Встретимся в июне, – сказал я. – Пока прощайте. И лучше бы вам убраться отсюда. – И двинулся к выходу.

– Погодите, – сказала Мара. – У меня же ещё просьба есть, последняя! – Она посмотрела на Авраамия, как на любимого брата. – Пойдём с тобой, прогуляемся. На озеро выйдем, на лёд. Пойдём, арбуй.

– Зачем? – враждебно спросил Авраамий.

– Да просто так! Воздух свежий! Пойдём, борода! Погуляем полчасика!

Мой брат помрачнел, стушевался, глаза отвёл. Хрипло ответил:

– Я с тобой рядом даже срать не сяду.

Мара продолжала смотреть на него и улыбаться, а Авраамий – неожиданно – спрятался внутрь себя и даже ссутулился. У меня не было предчувствия ссоры, грубого противостояния – но языческая стерва смотрела с презрением и превосходством, а брат – уступал нажиму.

Мара рассмеялась.

– Боишься, борода! Боишься Большой щуки! Она уже тебя распробовала, она тобой причастилась. И она, конечно, создание божье… Но христианской любви в ней нет. А зубы – есть. И она помнит, какой ты на вкус, батька Авраамий. Она ждёт, когда ты подойдёшь близко…

– Сокрушу вас всех! – крикнул Авраамий, сотрясаясь от гнева. – Как праотцы наши вас сокрушали, так и я сокрушу! Анафема вам! Анафема!

И плюнул на пол и ушёл.

Слюны не было у него, как у всех прочих деревянных, зато звук вышел настоящий, человеческий.

17

Делаешь своё дело тихо, мирно. Никого не трогаешь. Но вдруг приходит некто. Ты его не знаешь. Но он, оказывается, за тобой наблюдал, исподтишка подглядывал, свою корысть рассчитывал хладным умом. Он придумывал, он геометрически расчерчивал, как тебе половчей подставить подножку. На его стороне – внезапность, он бьёт в точно рассчитанный момент. Он тебя изучил, он подсматривал из-за угла.

Это самое гадкое и страшное во враге: он нападёт внезапно, и он тщательно тебя изучил.

И он ждёт твоего гнева, он его сам вызвал. Твой гнев – его расчёт, его инициатива. А ты унять не можешь, это трудно.

Это чистая провокация, и ты на неё поддаёшься.

Ты хочешь быть если не мирным – то спокойным, хладнокровным, уравновешенным. Но враг бьёт именно в твоё спокойствие. Он вонзает крючки в твою трезвость, в твой холодный рассудок.

Надо бы помолиться, но как утишить смятение? Бог хочет, чтобы я утихомирился, а я-то не хочу. Я хочу взять, да и разбить врагам головы. Гнев мне нравится, он возбуждает и очищает.

Если пришёл враг, откровенный, отчётливый, и я хочу его уничтожить – то куда тогда девается мой христианский Бог? Я молился ему всю свою жизнь, не может же он оставить меня в минуты моего гнева.

Задним числом простить врага легко. А ты прости врага в решительный миг, когда он ловко ударил в твоё сердце.

А может, когда я не прощаю своего врага, но, наоборот, убиваю его, я перестаю быть христианином, а становлюсь язычником, но христианский Бог столь милосерден, что он и это мне прощает?

Утром