Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Мне нравится, что я похож на космонавта: заточён в тесную капсулу и скоро буду вброшен в гибельный мрак, и если сгину – то и ладно, а если вернусь – то стану героем. Всё происходит не для забавы, а ради большой цели.

Нет, я не перегорел, я сосредоточен, сконцентрирован, замотивирован; никогда не чувствовал себя так хорошо. Сегодня последний день моей прежней жизни, а завтра начнётся новая.

Закрыта крышка, я запер сам себя. Мой ящик, четвёртый и последний, также запаивают в полиэтиленовый кокон; до меня доносится горький запах горящей пластмассы.

Ящик затягивают в кузов. Не так много там и места: два ящика помещают с одной стороны, два – с другой стороны и все четыре прикручивают ремнями. Теперь мне остаётся только ждать.

Хронометраж рассчитан. Выезд из Вепревой Пустыни в пять утра. Около семи ноль-ноль – въезд в Москву. Далее, в зависимости от пробок, до места назначения ещё около часа. Москва, как мы все знаем, работать начинает поздно: учреждения с девяти утра, частные конторы – с десяти. Институт – также с десяти. Мы приедем раньше и потом будем ждать, когда начнётся официальный рабочий день. Всё это время я проведу в ящике, в темноте, в ожидании.

Был бы при мне мой родной смартфон – я бы слушал любимую музыку. Я бы, да, послушал сейчас что-нибудь вдохновляющее и длинное, “Лестницу в небо”, или финал из мюзикла “Волосы”, или что-то медитативное из Брайана Ино. Но смартфон нельзя.

Когда машину трясёт, я ударяюсь затылком о подбородок деревянного Иоанна. Я лежу на нём спиной. Я знаю эту фигуру досконально, изучил каждый сантиметр. Мой уровень постижения художественного мастерства не позволяет мне судить, насколько хороша копия. Не так уж я и одарён, не такой меткий глаз имею. Оттого зимой и позвали Геру Ворошилову: чтоб удостоверила сходство. Да и то не вышло. Теперь – не знаем точно, похоже или не похоже. Вдруг что-то упустили? Но уже поздно, уже мы едем.

Телефон лежит в кармане, я всегда могу проверить время и даже включить фонарик и обозреть внутренности моей тесной капсулы, но смотреть не на что, а время подгонять бессмысленно. Час тянется за часом. Иногда мне кажется, что Иоанн за моей спиной источает запах новодела, свежего левкаса, но я понимаю, что это иллюзия, обонятельная галлюцинация. Не может быть запаха, все копии просушены и проветрены, на это ушли годы, и даже сверху лежит слой пыли. В Москве подмены точно никто не заметит. А как будет потом, в Ростове, – про то мы не знаем, гадать только можем. У нас есть план, мы движемся по плану.

Аккуратная машинка везёт в Москву четыре холодильника в деревянной упаковке и пластиковой обёртке. Чинно и легально.

3

Помню, как всё началось.

Год 2000-й, мне три месяца. На вид – примерно тридцать лет. Мне выправили паспорт, но предупредили, чтоб я показывал его только при крайней необходимости. Да я и сам всё понимал. Соображал быстро, схватывал на лету; во всяком случае, так мне говорила Анна. Уже появилась любимая музыка, и книги, и кино, и любимая тропинка для прогулок вдоль берега, и любимая одежда – джинсы и мягкие хлопковые рубахи, и любимое время – в начале рассвета. Жить было хорошо, накатывал восторг – оттого, что умею двигаться, разговаривать, смеяться. А что я – не человек, а оживший образ давно умершего человека, ничуть не смущало.

Про настоящих живых – с каждым днём узнавал всё больше.

И однажды Авраамий повёл меня в Ростовский кремль, в музей и показал собратьев.

Табличка сбоку повествовала об уникальной коллекции произведений древнерусской сакральной пластики. Скульптуры выглядели мирно, росточку все малого.

А когда вернулись домой, брат объявил, что однажды мы заберём всех.

Украдём и поднимем.

– Тебя подняли – так же и их поднимем, сразу семерых. Но сначала надо изъять их из музея, тихо, аккуратно и чтоб никто не пострадал. Мы это сделаем вместе с тобой. Твоя роль будет важнейшая. Ты сейчас ничего не говори, просто всё обдумай. Сходи в музей сам, один, посмотри ещё раз. Привыкни к ним. Улови силу. Мы называем её “Невма”, греческое слово, по-русски – Святой Дух. Истуканы безмолвны и недвижны, но они хотят восстать. Ты восстал, а чем они хуже тебя? У живых так же. Мужчина и женщина сходятся, родится ребёнок, они его любят, и он их. Они готовы на всё, лишь бы ребёнок уцелел и вырос. А когда он вырастает – он так же готов на всё, лишь бы продлить век родителей. И мы, деревянные, тоже хотим плодиться и размножаться. И когда мы изымем наших из музея – это будет не кража. Когда мужчина и женщина родят дитя – они же его ни у кого не крадут? Мы чужое не возьмём, только своё. А главное – мы действуем бескорыстно. И последнее, чтобы ты понимал: таких изъятий или, если прямо сказать, музейных краж, уже много было. Мы не первые, кто это делает. И в будущем такие изъятия будут происходить постоянно, до тех пор, пока мы не вытащим всех, из всех музеев, по всему миру. Старшины нас на это благословили. Наш народ не хочет обретаться по музеям и развлекать публику своим чудным видом. Мы не в зоопарке. Мы включены в общий оборот живой материи.

Так мой брат во мне заронил идею, а потом развивал.

Через пять лет он стал брать меня на работу: валить лес, пилить брёвна, колоть и сушить дрова, сортировать и развозить покупателям. У меня появился свой заработок, а потом и свой дом. Куда и как я трачу деньги – меня не спрашивали, я делал, что хотел. Я купил дорогую аудиосистему и плакат группы “Иглз”. Я уже стал тяготеть к хиппанскому движению.

Купленный для меня дом примерно три года мы ещё доводили до ума. Кухня была поражена плесенью, и мы всю её почистили, просушили и протравили и смонтировали всё новое. Крыльцо съел жучок-древоточец – мы снесли крыльцо вместе с фундаментом, перекопали почву под ним и поставили новое крыльцо.

Печь переложили.

А про мою главную задачу мне напоминали коротко и редко, но регулярно.

Вот заберём своих и заживём весело, вдесятером.

Вот вытащим наших, тогда поговорим.

Вот сделаем дело – дальше видно будет.

Провернём Затею – подумаем.

Так понемногу Затея становилась всё более реальной, неотвратимой.

Но ещё более реальным становилось настоящее, цветное, мирное, весёлое, и одно с