Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Пока человек жив, он существует в виде биологического объекта, он дышит, разговаривает, размножается – и потом умирает. Для себя он вроде бы перестаёт существовать, однако для живой природы он потом ещё долго существует во второй ипостаси – в виде останков, лежащих во гробе под земляным одеялом; останки эти разлагаются долго, десятилетия и приносят пользу, служат пищей другим живым существам, как бы неприятно это ни звучало. Далее – тот же человек, но не в материальном виде: он остался в своих делах, в подвигах, в своих детях, в памяти, в записях историков – нематериальный образ, третья ипостась. Однако есть и четвёртая – искажённая, но тоже материальная – как памятник, статуя, изображение на фотографии, на картине или, допустим, как персонаж фильма. Один живой человек – актёр – изображает другого, создавая художественный образ, обычно не имеющий большого сходства с оригиналом. Писатель написал про себя книгу, режиссёр прочитал её и снял фильм, и вот писатель видит на экране самого себя – актёрскую работу, художественный образ. Писатель ворчит: “Не похож”. Режиссёр смеётся: “Мы старались”. Так мы все – даже материалисты, атеисты, отрицающие Бога, – знаем четыре ипостаси: живой человек – мёртвое тело – память о человеке – художественный образ. И если познание бесконечно, то логично предположить, что есть и другие ипостаси, другие формы существования. Сегодня они нам неведомы, завтра мы о них узнаем.

И тот, кто замыкается только в своей первой ипостаси в виде живого тела, желающего еды, питья и сна, – тот сам себя обкрадывает, умаляет.

А верующий знает ещё одну ипостась – бессмертную душу, и она человеку не принадлежит, она ему даётся на время его земной жизни, он её пытается сберечь, не испортить и потом с ней расстаётся, и она уходит в мир иной.

“Я” никогда не один, меня всегда несколько; “я” – это не “я как единственное я”.

Так мне говорили.

5

Путешествия – один из краеугольных камней философии хиппи. По крайней мере, так было написано в книгах. И даже не путешествия, а бродячий образ жизни.

Как только у меня появилась своя копейка, я тут же решил отправиться в путь. Для начала в Ярославль. Объявил Авраамию и Анне: хочу уехать на один день, посмотреть, как устроен мир. Анна была резко против, но брат встал на мою сторону, и вот – я был свидетелем длинной идеологической дискуссии своих наставников. Анна утверждала, что ежели я – ростовский, то за пределами города и района мне делать нечего, ибо на чужой территории я беззащитен; если уж так приспичило – можно съездить, но не теперь, а лет через пять, когда привыкну к новой жизни. Авраамий возражал: нет такого правила, запрещающего истуканам перемещения в пространстве. Да, народ деревянный поделён на общины, каждая на своей земле, и каждый знаком только с братьями своей общины. Да, у деревянных людей обычно фальшивые паспорта, и любое попадание в неприятную ситуацию чревато огромными хлопотами. Если я, ростовский, в своём родном городе учиню драку или попаду в аварию – проблема решится без особых усилий, одним звонком нужному человеку. Если же я попаду в такую же ситуацию, предположим, в Муроме – тогда ростовскому старшине Авраамию придётся просить о помощи муромского старшину, и, конечно, муромский сразу и охотно поможет ростовскому, но базовое правило конспирации будет нарушено. Однако так – только в теории. На практике же истуканы ездили, ездят и будут ездить по всей стране, по самым разным необходимостям, и коли юноша рвётся расширить свой кругозор, то от этого всем только польза.

В финале того спора Авраамий привёл убойный аргумент. Мой отначальник Иоанн Власатый вообще-то родился не в Ростове, и даже не в России, а пришёл из земли германской и сначала подвизался в Москве и только потом прибыл в Ростов, и ещё неизвестно, при каких обстоятельствах. И если это так, то мне, деревянному Иоанну, не только можно, но даже и желательно повторить путь своего прародителя, начиная от Германии.

Анна спор проиграла, лишь пробормотала, по обыкновению поджав губы, вот, мол, нам только Германии не хватало.

Получив разрешение, я ждать не стал и на следующий же день устремился в Ярославль, показавшийся мне бесконечным, шумным и даже почти безумным. Впервые увидел Волгу: огромную массу движущейся воды. Вырос-то на берегу озера, к воде привык, и моё озеро было в два раза шире этой реки, но там вода стояла, а здесь – неслась, как поезд, и пахла иначе. И я спустился к воде, закатал штаны и вошёл голыми ступнями, и умыл лицо и руки, волосы и бороду. Нам, издолбленным из сухого дерева, нельзя соприкасаться с водой, но от одного раза ничего не будет.

Не попробовать эту воду было невозможно.

Она пахла яблоками, рябиной, семечками, льдом, молоком, травой свежескошенной, песком, дёгтем, печным дымом, топлёным маслом, коровьим выменем, конским потом – да и человеческим тоже, железной ржой, дизельным выхлопом.

Прогулявшись по городу, я увидел в нескольких местах расклеенные афиши, обещавшие скорый концерт группы “Сорок сороков”, и немедленно возжелал; не столь популярна была группа, но уважалась ценителями, играла хард-этно-фолк, в меру агрессивный и мелодичный, анархический, безумный и настоящий.

Решено – свершено. Недолго думая, я отправился в кассы концертного зала “Миллениум” и купил билет в пятый ряд; с того билета многое началось, я его потом сохранил на память.

Настал день концерта – поехал снова, предвкушал сам не зная что.

В маршрутном такси напротив села девушка необычной внешности: высокая, крупная, широкая в кости, с длинными руками и ногами, с белой кожей. Тёмные волосы до плеч, большие зелёные глаза, взор чуть затуманен. Таких я часто встречал в Ростове, и мужчин, и женщин, – это были меря. Русские, но не славяне, отдалённые потомки древнего и большого народа.

Ей досталось место спиной к движению, я предложил поменяться, она согласилась, но далее я оробел, всю дорогу молчал и смотрел в окно.

От неё шёл ток, я сначала не понимал, даже принял за сквозняк из открытого окна, у водителя. Наконец, понял: войма.

Древний ход тяжёлой, мутной, беспощадной мощи надвинулся от неё на меня, – когда я понял, почти испугался.

Оказалось, она идёт туда же, на концерт; тут уж я не стал медлить, зашагал рядом и выдал многозначительные фразы, заранее себя извинив: знакомился впервые в жизни.

Головой я едва доставал до её шеи, длинной, молочно-белой шеи, а дальше – широкий вырез сарафана и деревянные бусы, и фенечки – опознавательный