Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Чтоб не намокнуть, облеклась в пластиковый плащ с капюшоном, в резиновые сапоги; громко шипела струя, в воздухе висела сизая водяная взвесь, и под лучами только что вставшего июньского солнца прямо над головой Анны мерцала маленькая весёлая радуга. Выглядело всё мило и безмятежно, как в старом мультфильме; я бы заплакал, если б умел. Слишком сладкий воздух, слишком радостно поют птицы – лучший день, чтоб начать то, ради чего рождён.

Это моя семья, сказал я себе. Это моя мать в старых сапогах не по размеру – когда ходит, голенища хлопают по коленям; а вон отец вышел из дома, такой же озабоченный, как вчера, но на то он и отец, глава семьи. Сейчас натрём технику до блеска и поедем по нашим семейным делам. А какие у нас дела – никого не колышет.

Ящики уже лежали в ряд перед домом. Четыре деревянных контейнера в рост человека, испещрённые красивыми логотипами и надписями, призванными доказать, что внутри находятся новенькие холодильники известной корейской фирмы. Имели место, соответственно, аутентичные иероглифы. А также на каждом контейнере гордо сияло название торговой фирмы: компания “Элемент Плюс”. Но я-то знаю, что это за “плюс”, что за “компания”, я её когда-то сам лично покупал, и это тоже было почти приключение.

Три ящика полностью запаяны в толстый полиэтилен, так что иероглифы и логотипы видны не так чтобы очень чётко.

А у Авраамия, вышедшего во двор из дома, в левой руке толстая папка с документами, с официальными накладными бумажками, на верхнем листе – тот же самый логотип, “Элемент Плюс”.

Всё должно иметь вид официального коммерческого предприятия, и притом обыкновенного, рутинного: доставляем заказчику четыре холодильника в заводской упаковке.

В правой руке Авраамий держал свой медный пест, но потом простым движением сунул его в карман.

– Хватит намывать, – сказал он Анне. – Лобовик протри, и хорош.

Анна сдёрнула с головы капюшон.

– Странно, – сказала она. – Раньше, помню, шоферá говорили “ветровик”, “ветровое стекло”. А сейчас говорят “лобовое стекло”.

Авраамий поморщился.

– Это когда было? – спросил он. – Сто лет назад? Зажилась ты, мать, всё у тебя в башке перепуталось. – И он передразнил: – “Шоферá”!

– Ага, – ответила Анна с некоторым азартом, – а сам-то ты не зажился, гриб червивый?!

– Так, – мирно ответил Авраамий. – Но в духовном смысле ты явно старше.

– Это в каком таком духовном смысле? Ты на что намекаешь? Типа, я больше горя видела?

Я молча ждал, пока они закончат перебранку; было видно, что оба нервничают, а ругаются – без злобы, ради успокоения, хотя бы некоторого.

Анна меж тем послушно отправилась натирать сухой тряпкой лобовое стекло: подставила табурет, чтобы дотянуться.

Авраамий проверил пломбы на контейнерах: три были наглухо запечатаны, четвёртый предназначался для меня.

Потом грузили. Я подскочил первым, но брат меня оттолкнул.

– Не трожь! – велел. – Мы сами. Отойди. Не дай бог уронишь себе на ногу, сломаешь, и как тогда быть?

Иллюзия мирной семьи исчезла, когда Анна – вроде слабосильная, метр пятьдесят – легко подняла свой край ящика и вдвоём с Авраамием они затащили тяжкий груз в железное чрево.

Три ящика, по две фигуры в каждом.

В четвёртом, и последнем, – одна фигура, и ещё место для меня.

– Телефон, – напомнил Авраамий.

Я отдал свой телефон и взамен получил другой, маленький, старый, с кнопками: школьники такие называют “кирпич” или “лапоть”. Специальный аппаратик, с чужой сим-картой: ни одного входящего, ни одного исходящего, ни одного имени в записной книжке. У Авраамия был такой же. Если его или меня схватят – установить наших подельников будет невозможно.

Однако и без связи тоже нельзя. Это обстоятельство заранее обсудили и нашли вариант.

– Если тебя повяжут, – рассуждал Авраамий, – просто вырывайся и убегай. На вид ты слабачок, соплёй перешибёшь, а на самом деле силы в тебе – на троих живых мужиков. Момент выберешь – рванись всей силой, и ходу. Дверь будет на пути – вышибай с разгона. Окно будет – прыгай через стекло. А как сбежишь – где-нибудь схоронись и мне звони, и я тебя подберу.

Совершенно не хотелось думать, что произойдёт, если меня “повяжут”, – но пришлось. Фантазия рисовала тревожные картины на грани абсурда. Скрутят меня, например, охранники или полицейские, затем я рванусь и убегу – а вдруг моя рука, деревянная, кипарисовая, отломится? И станет добычей неприятелей? Вот они удивятся! Только что была живая, а оказалась деревянная. Вероятнее всего, решат, что это протез. То есть в музей проник инвалид, а когда прижали его – отбросил деревянную конечность, как ящерица отбрасывает хвост.

Однако давно уже я понимал, что бесполезно пытаться просчитать все варианты и предусмотреть все сценарии. Оторвут руку – а может, ногу? Ну, тогда придётся скакать на оставшейся. Никогда ничего не идёт по плану. Глупо пытаться подстелить соломку – всё равно упадёшь на твёрдое. Лучший способ – просто исполнять задуманное, а дальше либо удача, либо наоборот.

И вот три ящика на моих глазах упокоились в кузове. А с четвёртого, и последнего, сняли крышку; Авраамий сделал приглашающий жест.

Я одет, как и положено полуночному вору, во всё чёрное. Волосы свои длинные давно укоротил и убрал под чёрную же шерстяную шапочку. Бороду смазал жиром: ловкая придумка, моя собственная, чтоб не оставить на месте преступления свои волосы: тоже улика. Обувь – дешёвые тканевые кроссовки на мягкой подошве. Ремня с бляхой нет. Металлические пуговицы, металлическая застёжка-молния на штанах – всё вырезано: вдруг на деле придётся пройти мимо металлоискателя и он подаст сигнал тревоги в самый неподходящий момент.

В нагрудном кармане, застёгнутом на пуговицу, – толстая пачка тысячными купюрами: на всякий случай.

Остались последние секунды. Встретился взглядами с Авраамием и Анной. Вижу, что оба в сильном напряге.

Я смотрю в ящик: там лежит деревянная фигура Иоанна Предтечи XVII века, искусно сделанная копия.

Ложусь спиной на тело Иоанна, лицом вверх. Авраамий закрывает ящик, я оказываюсь в темноте.

Крышка контейнера снаружи имеет вид, будто крепко прикручена шурупами. На самом деле крышка крепится только изнутри, четырьмя простыми стальными зажимами по четырём сторонам. Три зажима – справа, слева и сверху – я могу закрыть и открыть руками, четвёртый – внизу – нажатием ступни.

Зажимы смазаны маслом. Когда придёт время, я сам изнутри бесшумно отомкну, сдвину крышку и выберусь.

Меня закрывают. Я вижу лица брата и сестры и думаю, что, может, никогда с ними более не встречусь.

Конечно, есть иллюзия положения во гроб. Но мы трое молчим про то.

Крышка надвинута. Я давлю на скобы зажимов, теперь я заперт.

Авраамий стучит снаружи:

– Ты там как?

– Как Юрий Гагарин!

Не слышу, смеются они