Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

я снизу, они угрожают – я боюсь. Это ваша схема, не моя. Давайте и дальше работать по той же схеме. Собирайтесь, поедем. Дадим им ответ, и пусть они валят из нашего города. Нечего им тут делать. Тут мы рулим, не они.

По выражению лиц Авраамия и Анны я понял, что нахожусь на верном пути. Они, мои старшие, мои наставники, чего-то такого от меня и ждали. Решительного выплеска. Инициативы.

Авраамию было триста лет, Анне – триста пятьдесят. А мне, Иоанну Власатому, юному Ванечке, – двадцать шесть. Кто я был против них?

Но они подчинились мне, вдруг вскинулись готовно, едва не радостно, засобирались. Анна подстегнула под горло свою заячью душегрейку, много раз чиненную, Авраамий поправил толсто увязанный галстук и расчесал перед зеркалом волосы на старомодный купеческий пробор, и мы трое завернулись в зипуны, нам совсем не нужные, но зато замечательно маскирующие нашу тайную суть, и влезли в мой автомобиль, и на этот раз за рулём сидел я. И поехали, меж собой успокоенные. Всё-таки Ростов был наш город, мы тут были дома, от земли к нам шла сила, от неба – вторая сила, от вод огромного озера – ещё одна сила; и если права была Урма и мир действительно состоял из множества слоёв, то, значит, мы подпитывались от каждого слоя, и от мороза, и от метелей, от рыб и птиц. Не так просто было нас своротить, пусть и малых числом.

От возбуждения я весь горел, как будто меня натёрли наждаком. Ничего подобного раньше никогда не испытывал. Возбуждение у людей происходит от выброса в кровь гормонов – но какая во мне кровь? Какие гормоны? Сплошное дерево. Однако и прислушиваться, удивляться новому состоянию тоже не хотел: весь был вывернут вовне, спешил вперёд так страстно, что специально заставлял себя ехать медленно, притормаживал.

И ещё – предвкушал, изнывал от нетерпения.

Дороги перед собой не видел, рулил автоматически, но точно знал, что доеду без проблем: меня вёл мой выбранный путь; он сам меня вёз, как эскалатор в метро.

В отеле “Хоромы” снова что-то праздновали. У входа в ресторан нетрезвая разноцветная компания дымила сигаретами, изливая беспечный смех, дерзкие возгласы слышались. Сумерки едва начинали своё волшебное сгущение, с высокого крыльца – если обернуться (а я обернулся) – озеро распахивалось просторно и славно, а дальний берег тонул уже в лиловой мгле.

Хорошо, подумал я, пропуская вперёд себя своих товарищей, очень хорошо.

О встрече с язычниками договаривался Авраамий как старшина ростовской семьи, – он и шёл первым, как в прошлый раз.

В коридоре отеля на полу видны были мокрые следы многих ног: народ ходил туда и сюда, жил на всю катушку, правильно делал.

Номер, когда вошли, показался мне много меньше, нежели вчера. Но я уже сообразил, что на перекосы и причуды восприятия лучше не обращать внимания.

Деревянная идолица Мара, накануне представшая в образе медитирующей королевы, теперь сидела на стуле посреди комнаты в просторных шортах и белой хламиде, вытянув далеко вперёд длинные голые ноги; пылал электрический свет; ступни она поместила на расстеленное на полу полотенце, а над ступнями, сидя на полу, колдовал её спутник, тот, что назвался Щепой – сильно ссутулившись, орудовал пилкой для ногтей, короче говоря, делал педикюр.

Девочки я не увидел.

Одежды их минимальные, обвисшие, слегка мятые и как бы даже поношенные, тем не менее выглядели дорого – настолько, что даже я, никогда не видевший сильно богатых людей, сразу всё понял. Вещички от лучших дизайнеров Парижа и Лондона, или где там теперь обретаются лучшие дизайнеры. И ещё подумал, что они наверняка заняли тут не один номер, а два или даже три, каждому – отдельный апартамент; более того, их могло приехать не трое, а больше, может, и десять рыл: вчера мы видели троих, а остальные, возможно, сидели неподалёку, готовые прибежать на помощь.

И, разумеется, этот педикюр был специально для нас разыгранной унизительной сценкой – однако ж мы себя не позволили унизить, мы зашли резко, как к себе домой.

Тот, что Щепа, ещё возил орудием над пальцами ног своей госпожи – а мы уже вторглись и нависли, и от нас пахло льдом, войлоком и овчиной.

Мы вошли – заиндевевшие, измёрзлые, – а они перед нами сидели полуголые, раскайфованные.

Вчера, увидев этих существ впервые и получив от них оплеуху, я был в смятении и многого не подметил. Сегодня глаза как будто промыло. Женщина – Мара – была красива оглушительно: сливочная, прямая, длинные ноги и руки, выпуклая грудная клетка… Однако выражение лица менялось слишком быстро. Губы то размыкались в славной расслабленной улыбке, то сжимались едва не скорбно. Глаза то смеялись, то ненавидели. Высокомерное презрение перетекало в тёплую приязнь и обратно. И получалось так, что внешняя, вроде бы совершенная красота её лица и тела казалась не то чтобы фальшивой – но надетой сверху, как костюм.

Мужчина – Щепа – не встал, лишь оглянулся через плечо. Не красив и не уродлив – никакой. Похожий, допустим, на звезду современной поп-музыки: усреднённо приятная физиономия, не излучающая никакого содержания.

– О, – произнесла Мара, глядя на меня с плотоядной приязнью. – Кипарисовый мальчик! Подойди, я хочу понюхать.

– Обойдёшься, – сказал я.

– Ладно, – сказала она. – Тогда говори, с чем пришёл.

– С ответом, – сказал я. – Мы всё решили. Мы согласны, но с условиями. Давай договариваться.

– Давай, – спокойно ответила Мара, – я слушаю.

Щепа продолжал колдовать над её ногами, а сама она, пока говорила, не сменила позы, только слегка клонила голову то в одну сторону, то в другую.

– Мы отдадим не четыре фигуры, а три, – отчеканил я. – Это первое условие. Второе условие: ты назовёшь мне имя того, кто рассказал про наше ростовское дело. От кого ты всё узнала.

Мара снисходительно улыбнулась.

– Хочешь знать, кто предатель?

– Да.

– Не было предателя, Ванечка. Можешь гордиться – среди ваших все надёжные. Я догадалась по косвенным признакам. Говоря по-современному, собрала информацию из открытых источников. Институт искусствоведения, который в Москве, уже объявил, что в июне будет выставка ростовской храмовой скульптуры. Дальше – в институте на первом этаже на доске висит объявление, что в том же июне в здании будет ремонт. Дальше – комендант здания по фамилии Трюмов в том же июне уйдёт в отпуск, хотя, по идее, должен не отдыхать, а наоборот, контролировать. Очень странно, правда? Так что мне не пришлось никого ни подкупать, ни взламывать почту. Я просто внимательно смотрела, что происходит. Дальше я связалась с вашим старшиной, с Николой Можайским, сказала, что знаю насчёт кражи и хочу