Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Тут я чуть приврал. Ну какое у меня право голоса? Кто про меня знает, Иоанна Власатого? Два местных ростовских собрата, да ещё кое-кто в Москве. Но московская гостья смотрела, ожидая поддержки. И я – сейчас, тут, в холодном зале вокзала, меж своих земляков, замотанных в шарфы, – я был тот, кто готов был дать эту поддержку, пусть на будущее, пусть на словах, пусть как эфемерное обещание, но я это сделал.

А иначе – зачем она приезжала, зачем я её у себя поселил, зачем вёл тайной тропой, от мощей к мощам, от храма к храму, от камней просто древних до камней столь древних, что древнее надо специально искать, и то не факт, что найдёшь.

Она обняла меня, коротко, но решительно – мягкая, живая, горячая. А я кто? Истукан истуканом, не холоден, не горяч, но тёпл.

Она уехала. Я остался.

Часть третья

Успешный успех

1

– Помолись сегодня ночью, – велел Авраамий.

Я пообещал.

Он выглядел непривычно суровым; глаза светились тусклым рубиновым, как угольки в костре, на них хотелось дунуть.

И весь он был опасным, подобранным.

Свой пест подкидывал в ладони то и дело, как будто намереваясь далеко швырнуть.

Мы выезжаем завтра утром.

Я обещание не выполнил, молиться не стал. Зачем? Десять лет готовились, какой смысл молиться в ночь перед самым началом? Бог давно знает о нашем плане. И вроде бы он не против. Если бы не хотел – мы бы давно поняли. Нам тогда были бы посланы знаки.

Знаки разные появлялись, но ни одного против.

Скажем, приезжали к нам зимой язычники, угрожали, хамили, требовали свою долю и вдобавок теми же днями ограбили деревенскую церковь, унесли реликвию. То был нам, ростовским истуканам, явный знак: если мы не вытащим братьев из нашего музея – однажды вынесут другие. Есть кроме нас ещё желающие. Знак явный, очевидный.

Но в эту ночь мне не хотелось вспоминать знаки. Вообще ничего не хотелось. Полное спокойствие, почти нирвана. Видимо, я просто перегорел, и давно. Есть у настоящих живых такое слово – “перегореть”. Нервничать, беспокоиться, переживать о будущем – а потом тело устаёт от беспокойства и приходит миг, когда ничего уже не чувствуешь.

Дом давно подготовлен. Всё отмыто до блеска, нигде ни пятнышка. Главный свидетель моего недлинного пути – компьютер – продан третьего дня, а перед тем полностью вычищен. Собственно, ничего там не было, кроме фотографий, накопившихся за годы. Я их просмотрел, да и удалил, почти все.

Много раз на тех фото – я и Урма. Понятно, что в хорошем настроении. В плохом настроении люди себя не фотографируют. Урма почти везде улыбается или смеётся. Оба выглядим как короли хиппанского мира.

Ещё другие фото – пейзажи, храмы на фоне озера, при разном свете и разной высоте солнца, – эти удалил без сожаления. Пейзажист из меня хреновый. В интернете можно найти множество фотографий нашего Ростова, нашего кремля, наших куполов и нашего озера, сделанных умелыми, а иногда и выдающимися профессионалами, со всех точек и ракурсов. Сравнивать с ними мои, дилетантские, – даже и пытаться нельзя.

В уничтожении информационного хлама я нашёл удовольствие, такое же, как в уничтожении хлама обычного, материального, и даже лучше. Выкидывая старую вещь, тряпку, или кастрюлю, или лопату, я её благодарю, она честно мне служила. Стирая неумелую фотографию пятилетней давности, я, наоборот, благодарю себя: время прошло, я вырос и заматерел; то, что я тогда делал плохо, я теперь делаю хорошо или не делаю вовсе. Того юнца, моложе на два длинных года, мне не жаль. Он никогда не вернётся. Тот юнец был счастлив, аж задыхался. А счастливые ничего не оставляют после себя, им это не нужно.

Нашёл папку со своими юношескими стихами, перечитал и удалил; хорошо, что никто, кроме меня, не видел эти кривые вирши.

Нашёл несколько записей дневникового характера с указанием точных дат: в таком-то июне ездил на Плещеево озеро, в таком-то августе – в Углич. Посомневался и тоже стёр. Ну Углич, и что? Откройте любой путеводитель, там всё есть про Углич.

Сидел всю ночь – только и делал, что нажимал на значок “удалить”.

Стереть. Дели́т. Переместить в корзину. Очистить корзину. Перезагрузить.

И ничего от меня не осталось, только флешка размером с половину большого пальца, а на ней – два десятка портретов Урмы. Но зато это были свидетельства прекраснейших дней: вот мы в Ярославле, вот мы в Сергиевом Посаде, вот мы посреди озера в лодке, лето, солнце жарит, его лучи отражаются от воды, и вокруг нас платиновое сияние, хохочущие искры благодати.

Удалил, почистил, повыдёргивал шнуры, сложил технику в коробку, завернул в листы амортизирующего пластика с пузыриками, отвёз куда надо и получил взамен несколько потёртых крупных купюр.

Были ещё бумажные книги, три тесные полки; тут у меня тщательно подобранное: “Дюна”, “Чужак в чужой стране”, “Роза мира”, “Бродяги Дхармы”, “Диалектика мифа”, “Житие протопопа Аввакума”, “Хелтер Скелтер”, “Повести Белкина”. Из этих томов и томиков я собрал три невысокие стопки, туго вдвое перевязал бечевой, отнёс в багажник машины и там запер. Если не вернусь с дела – следующий владелец моего автомобиля как-нибудь разберётся, оставит себе или снесёт букинисту. Я эти тома прочитал и перечитал, пусть теперь другие читают.

Почти всю жизнь прожил в этом доме. И всё было прекрасно. Сильно лучше, чем у многих живых. Своё жильё, своя машина, простая и выгодная работа, достаток, могущественные друзья, а впереди вечность. И так – двадцать шесть лет. А когда оглянулся – то ли жил, то ли не жил. Беззаботная цветная молодость, жёлтая субмарина, а теперь оглянешься – где она? Ушла на глубину и теперь всплывёт ради других, а я – всё, взрослый.

Ближе к рассвету ещё раз обошёл весь дом, убедился, что не оставил следов. Только одежда зимняя в шкафу: жаль выбрасывать, может, кому-то пригодится. Вырубил электричество, закрыл на замки, перекрестился – и вперёд.

Вернусь – не вернусь.

2

Приехал в Вепреву Пустынь на рассвете на своей машине.

Пока дело будет происходить – верная “Нива” останется во дворе у Анны и подождёт моего возвращения.

А не вернусь – машину отдадут другому нашему собрату, истукану, из соседних общин, ярославскому, муромскому, переяславскому. У нашего народа ничего никуда не пропадает, живём экономно, бережно.

Но я, разумеется, был намерен вернуться.

Посреди двора стоял грузовичок “Форд” с московскими номерами, свежий и нарядный, а вокруг ходила Анна и мыла стальные борта из шланга сильной струёй воды.