Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

Я спрашивал: как так, ведь красть – грех большой. Как же мы будем грабить музей? Всё, что есть в музеях, принадлежит народу и государству, а мы – умыкнём? Ну грех же, как такое вынести?

– Грех – как орех, разгрызёшь – поймёшь, – отвечали Анна и Авраамий. – А мы что же – не народ? Наша, народа истуканов, сила – не в этом мире, а в другом, в духовном. В мире истории, веры и религии, в мире философии и мистики – мы очень крупные фигуры. Намоленные, как раньше говорили. За то время, пока нас почитают, за столетия к нам пришли огромные толпы молящихся, сотни тысяч целовали наши пальцы и ступни, плакали, падали на колени. Меня, например, Анну Кашинскую, почитали триста лет, потом отчислили из лика святых, потом снова причислили, и с тех пор ещё сто лет почитают. А мне-то каково было все эти годы? Сказали, что святая, потом оказалось – нет, не святая; потом снова стала святая. Очень мне приятно было… А теперь ты мне говоришь про грех. А я видела тот грех: сначала сказали, что я без греха, потом – наоборот, грешница, потом опять без греха. А кончается всё одинаково: теперь мы все, истуканы, подобны бомбам. Тронь нас – взорвёшься. Но это – в том мире, в духовном, а в этом, реальном – мы просто обыватели, мелкие винтики. У нас есть общее управление, общая казна, и уже заявлено, что теперь мы огромная сила и мощь, нас – тысячи, и будет больше. И ты один из тех, кто увеличит наше число. Нас тут в Ростове всего трое, а представь, добавятся ещё семеро? Мы станем в три раза сильнее. Вот об этом думай.

Я спрашивал Авраамия и Анну: а как так вышло, что вы тут, в Ростове, живёте вдвоём уже сотни лет и за это время никого не подняли, а только лишь одного меня? Что вы делали все эти годы?

Пытались поднять, отвечали Авраамий и Анна, пробовали. Но не получалось. Нескольких нашли в плохом виде, кто сгнил, кто треснул, долго чинили, однако не вышло ничего. Тебя, Иоанна Власатого, кстати, тоже чинили долго; лучший мастер делал, Антип Ильин, великий резчик трагической судьбы. Ты же кипарисовый, а где взять такое дерево? Покупали за большие деньги, за валюту, привозили издалека. Сложили тебя, собрали из разрозненных кусков. И вот ты первый за много столетий, кто поднялся нашими трудами. Есть подозрение, что тут, в Ростове, жива языческая сила, войма, и она нам мешала и до сих пор мешает. А обитает эта сила в нашем озере, но тебе лучше ничего про неё не знать. Но если у нас получилось тебя поднять – значит, эта войма понемногу слабеет.

Я спрашивал: а что будет, если, предположим, я откажусь грабить музей?

Не будет такого, отвечали мне. Ты пойдёшь добровольно, без принуждения, и не только пойдёшь, но и нас будешь подгонять. Потому что не сможешь жить без подвига. Никто из истуканов не живёт без подвига. Наши отначальники жили в подвиге и умерли в подвиге, за то и названы святыми; так же и мы, их образа, должны вершить подвиг, каждый по-своему. И когда ты освободишь семерых – увидишь, как всё изменится. Ты начнёшь себя уважать. Самоуважение происходит только от поступка, от свершённого деяния.

И в конце концов я перестал спрашивать. Всё понял.

Сейчас, и завтра, и послезавтра – я живу как хочу. Но однажды, через пять лет или через семь лет, – загудит небесный колокол, и меня призовут к исполнению моего долга и моего предназначения. И тогда я должен быть готов.

Вот теперь я готов, заколочен в фанерном сундуке, лежу во мраке, и меня везут в дальнюю даль, прямо туда, где свершится мой подвиг.

4

В ящике тесно. Но я могу шевелить руками. Достал телефон, проверил. Прошло два часа; подъезжаем, стало быть, к Москве. Да и без контроля времени понятно: машина притормаживает, скорость снизилась.

Остановились; я слышу, как жёстко, сильно хлопнула дверь кабины – и снова поехали. Но теперь на меня, по мне, сквозь меня – идёт хорошо знакомый щекочущий холодок, электрическое беспокойство: тот, кто сел в кабину, он – наш, истукан, я ощущаю его силу. И он не простой собрат, сила громадна – больше той, что идёт от Авраамия и Анны. Я не знаю, кто таков. И не хочу знать – эта часть плана мне неведома. Известно только, что в деле будет третий соучастник. Он присоединится к нам в Москве. Без него нельзя. Он выполнит всего лишь функции грузчика – но и проконтролирует процесс. И теперь я понимаю, что этот якобы грузчик – один из старшин, серьёзный парень, от него вовсю шарахает Невма, беспощадное могущество. Мне это нравится.

Более того, мне кажется, что деревянный, недвижный Иоанн Предтеча, лежащий подо мной, тоже почувствовал и отреагировал. Не пошевелился, конечно, но что-то было, какой-то сигнал уловлен.

Дальше – снова жду.

Машина в Москве, ползёт по заторам, тронулись – встали, перестроились, резко затормозили, ускорились, и так бессчётное множество раз.

А я думаю, воображаю. Вот есть семь оригинальных деревянных изваяний: они сейчас выставлены для всеобщего обозрения в зале Московского института искусствоведения. Это наши, родные, ростовские истуканы, намоленные, всем примерно по триста лет; сегодня мы их украдём, заменим их на копии. Одна из таких копий лежит подо мной, в том же сундуке. А есть ещё шесть других. Но эти новоделы ведь тоже вырезаны с любовью, верой и тщанием. И значит, тоже однажды могут быть подняты.

Один Леонтий Ростовский существовал реально, во плоти, и был убит за веру, и его нетленные мощи лежат под спудом в Ростовском кремле. Другой Леонтий – деревянный образ первого, живого, издолбленный, вырезом вырезанный, стоял в храмах сотни лет, потом попал в музей Ростовского кремля и там ещё стоял десятки лет, и теперь будет похищен и поднят.

Но есть ещё третий – новодельный, точная копия второго, из такого же дерева и таким же левкасом покрыт, и такими же красками раскрашен. Вот он, рядом со мной. Подделка, фейк – но только если глядеть снаружи. А внутри – логично предположить, что он тоже будет включён в общее наше движение, в наш парадоксальный деревянный оборот. А вдруг и его однажды поднимут? Не завтра и не через год – но, может, через триста лет?

Это мне долго объясняли оба моих наставника – и в конце концов