Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

знак хиппанов всех времён и народов; я смотрел снизу вверх, это придавало дополнительную отвагу, это должно было показаться ей необычным. Потом она призналась, что оценила.

В её билете значился седьмой ряд, и мы вынужденно расстались, решив встретиться после действа на том же месте, и обменялись номерами телефонов. Я Иван. А я Урма. Она смешалась с возбуждённой хмельной массой. Многие принесли с собой алкоголи в бутылках и банках и разошлись цветными компаниями вдоль фасада, мощно подкрепляясь, готовя себя к угару, – и все оказались правы, а я позавидовал; я бы тоже накидался вдребадан, но увы: я ничего не знаю про пьянство, а оно ничего не знает про меня.

На концерте всё было так плохо, что хуже некуда: звук ужасный, всё хрипело и звенело, слов не разобрать, солист был в хлам, не попадал в ноты и ронял микрофон, музыканты немилосердно лажали – кроме барабанщика, единственного, кто проявил себя молодцом.

На концерте всё было так прекрасно, что я приказал себе навсегда запомнить ощущение всесокрушающего восторга, впервые испытанного. Музыканты играли скверно, но умели делать то, что рокеры называют “бит”, – ритмическую волну, неизбежно подхватывающую любого – и меня тоже, и всех, кто вокруг. Ради этого бита всё и происходило, и люди пришли для того, чтобы их снесло битом, а слова песен можно потом посмотреть в интернете, верно? Все, кто был в зале, слиплись в первобытную плазму, все стали братьями и сёстрами, хотя даже не глядели друг на друга. Все орали в полную мощь живых глоток, и я тоже; в этом был весь смысл. Кричать полезно. Вопиющие люди описаны в Библии.

Обратно я ехал оглушённым, да чего уж там – совсем другим, изменившимся, перерождённым; сосудом, из которого вылили старую болотную воду и залили чистый огненный спирт.

С девушкой Урмой мы нашлись, назад ехали вместе, но и она – оглохла, охрипла, всю дорогу до Ростова мы оба не проронили ни слова, а когда она вышла – показала мне знаком – большой палец к уху, мизинец ко рту – созвонимся! Улыбнулась осторожно.

Я влюбился не в девушку. Я влюбился в событие, в момент. Бит всё ещё шёл через меня.

Всё поменялось в тот вечер.

Вся прошлая жизнь, уединённая, размеренная, тихая, теперь казалась потерянной. Ещё неприятнее было чувствовать уколы самолюбия. Где были мои глаза? Надо было раньше догадаться. Мир вокруг – шумный, сложный, бешеный, люди сбиваются в толпы, хохочут, напиваются допьяна, бегут, танцуют, кричат, а я что же, буду сидеть на обочине, скромнейшим из скромнейших, и всего бояться, и пилить дрова? Неужели мои наставники, мои любимые старики, существовали так на протяжении столетий? Просто прятались – и всё? Хорошо, пусть прятались, это их дело, пусть хоть похоронят себя заживо, но я – нет, я так не хочу, не могу, не буду.

Вернувшись домой, я ничего им не сказал. На вопросы Авраамия отделался общими фразами. Прокатился хорошо; Ярославль – город большой; теперь желаю в Москву и Петербург – но, конечно, по возможности, в будущем; на том и заткнулся.

А что познакомился с девушкой – тоже умолчал. Признался позже.

К зарабатываемым деньгам стал относиться аккуратнее, приберегал и экономил для походов в кино, для посиделок в кафе. И очень был рад, что денег хватало. А ещё больше радовался, что моя подруга не жадная и не агрессивная, настоящая хиппи.

Чем дальше, тем ближе сходились. Мне нравилась её рациональность и практичность. Рядом с нею я и сам стал более практичным. Рядом с нею я повзрослел.

Мы слушали одну и ту же музыку и читали одни и те же книги.

Мы стали персонажами “Твин Пикса”, странными товарищами в странном мире.

Всё было не тем, чем казалось. Я был не тот, за кого себя выдавал. Но и у неё была своя тайна. Я сберегал свой секрет, и она тоже. Я был деревянный, она – внучка мерянской колдовки. Но нам не мешало это. Мы одинаково сильно любили покой, безмятежность, гитарную музыку, эзотерику; мы оба хотели, любили и умели мечтать.

Мы не стали яростными, чёткими фанатами хиппанского движения, мы сделались хиппи внутри, для себя. Мы твёрдо поняли, что миром должна править любовь, и точка. Обсуждать тут нечего, и так понятно. Пройдут долгие годы или, вероятно, десятилетия жестокой смуты, и войны будут лязгать, и реки крови протекут, но всё завершится торжеством эры Водолея, всеобщим миром. Эра Водолея тоже не будет вечной, однажды её сменит другая эра, человечество войдёт в новый период, но пока наше дело в том, чтобы приближать эпоху любви и братства; она придёт неизбежно, её предсказали великие умы и предощутили великие музыканты; предотвратить ход живой истории нельзя.

Род людской истощится в конфликтах, утомится бесконечным взаимным смертоубийством, и придут времена мира.

А мы, живя сейчас, можем лишь приближать то время – такова наша планида.

6

Точно по графику, в четверть десятого, машина встала и целый час не двигалась: стало быть, доехали до места и ждём. Двери хлопали несколько раз: то Авраамий выходил, то второй, мне неизвестный, “грузчик”. Куда ходили – не знаю. До меня доносились их голоса, смех. Я был удивлён и даже возмущён. Ничего себе, весело им! С утра брат был натянут, как пружина капканная, а теперь – вон, похохатывает. Анекдоты, что ли, травят друг другу? Бог их разберёт, старшин. Сам-то я был подобран и сосредоточен. Вдобавок стало жарко, душно, солнце нагрело крышу фургона, от моего соседа, Иоанна, пошёл дух олифы, у меня немного закружилась голова. Воздух столичного лета был сух и ядовит.

Наконец тронулись; поворот, медленный въезд во двор, дверь кузова открылась; деловитые бодрые голоса – всё-таки лето, утро, чего же не приободриться?

По плану ящик со мной выгрузили и заносили первым. Руководил охранник, судя по голосу – пожилой дядя, беспредельно изнурённый скукой, как все охранники на свете.

– Показывайте куда.

– Да погодите, щас разберёмся. Всё заставлено.

– Мы-то, конечно, погодим, но только недолго, у нас сегодня ещё второй рейс будет.

– Сегодня ещё что-то привезёте?

– Нет, мы завтра приедем, заберём старую технику.

– И сколько такой стоит?

– Там в накладной написано. Вообще именно эти – в районе пятидесяти тысяч.

– Заносите.

– Опа, взяли.

– Аккуратно, тут угол.

– Не, вы просто отойдите, мы разберёмся.

– Тяжёлый, по ходу. Сюда ставьте. Не, чуть левее, вплотную. Вот, как-то так. А это что?

– Подтоварники. Мы на пол не ставим, нельзя. На две доски ставим.

– Ага, во, нормально. А остальные тогда рядом, вдоль стены.

– Так, мы защитную плёнку-то сразу снимем и заберём, обязаны