Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

в письме сказано, что мой зуб был исследован и признана находка уникальной, потому что такие рыбы с такими зубами в наших краях не могли водиться, а если зуб найден – то, получается, водились, и тот парень, ихтиолог учёный, на моём зубе сделал себе кандидатскую диссертацию. Кстати, в той статье, в журнале-то, было прямо указано, что зуб найден в городе Ростове Великом местным жителем Абрамом Владимировым и безвозмездно передан в дар науке.

Авраамий оглянулся на меня, подмигнул, но лицо выразило печаль.

– Вот откуда я его знаю. И вот почему его запомнил-то, а он – меня. Потому что меня бес искушал, а я не поддался. Отдал просто так. А он, молодой учёный, оценил. И потом долго открытки мне присылал, на каждый-то Новый год. Поздравлял. Потому что если бы я послушал беса – то заломил бы за тот проклятый зуб триста рублей и младший научный сотрудник не смог бы мне заплатить. А заплатил бы другой, начальник экспедиции, профессор. И тогда вся-то слава открытия досталась бы профессору, а этому молодому еврею ничего бы не досталось… А так – видишь, мой поступок решил судьбу человека. Вот так работает Божий промысел.

Я смотрел на серую дорогу, уходящую вниз под наши колёса, и думал.

– Не понял, – сказал. – Так в итоге откуда зуб? Что за рыбина была с такими зубами?

– Бог знает, – ответил Авраамий. – Какая-то древняя тварь. Жила во времена, когда людей ещё не было. Наука понимает, а мы с тобой не поймём.

Потом я не спрашивал, что стало с серолицым беднягой-ихтиологом, а впоследствии бизнесменом-заводчиком пресноводных рыб, в какой конкретный день и час он отошёл в мир иной, в Тель-Авиве или в Хайфе, и удалось ли ему избежать физических мучений. Надеюсь, что удалось.

Потом я увидел, что в нашу хитромудрую игру вовлечено множество самых разных персоналий, и обычных живых, и деревянных; и смертельно больных, и совсем здоровых; умных и дураков; сложный пазл собрался.

Потом понял, сообразил, что тайная жизнь моих соплеменников предполагала изощрённые криминальные цепочки, разнообразные мошеннические выверты, уголовно наказуемую комбинаторику. Мой спрятанный народ со всех сторон был окружён поддельными, подставными, фиктивными конструкциями. Липовые паспорта, свидетельства о рождении, водительские права, чужие банковские счета, взлохмаченные пачушки наличных рублей, долларов и евро; автомобили легковые и грузовые, и даже трактора и самосвалы с московскими, ярославскими, владимирскими номерами, возникающие неизвестно откуда и исчезающие непонятно куда; общая въевшаяся привычка помалкивать, не задавать вопросов, не совать свой нос куда не следует; строгий запрет на конфликты – не дай бог кому в морду дашь, не дай бог загребут тебя в полицию; не высовываться, не отсвечивать, не блатовать; не покидать без причины пределов своей территории, московские не лезут к ярославским, ростовские ничего не знают про суздальских; от каждого заработанного рубля десять копеек уходит в общую казну, но кто казначей – покрыто мраком; и беспрекословное подчинение старшине общины, да не простое, а такое, что сама вероятность неподчинения, даже умозрительная, полагалась немыслимой; и возбуждающее ощущение причастности к тайному ордену, донельзя законспирированному; всё бесшумно, всё на цырлах; никто никого ни к чему специально не принуждает, но все делают только то, что предписано; и всё это – во славу Божью: ведь мы возникли и выжили по его воле, а значит, мы ему потребны.

Спустя примерно месяц я совсем забыл название той фирмы, компании “Элемент Плюс”, а вспомнил только нынче, когда меня закрыли в деревянном ящике и повезли в Москву.

Стою теперь в темноте, в ящике, вертикально утверждённом, но чувствую на себе схождение множества силовых линий.

Чтобы сегодня рано утром меня, Иоанна, закупорить в контейнер и отправить на дело, долгими годами работали десятки, а может, и сотни вольных и невольных соучастников. Откуда взялся нарядный форд с московскими номерами? Кто вырезал деревянную копию Иоанна Крестителя, вот эту самую, теперь стоящую за моей спиной? Кто дал деньги? Кто будет прикрывать нас в Москве? А может, не будет никакого прикрытия? Может, мне его только пообещали? А может, я живу последний день? А может, наша музейная кража – часть гораздо более масштабной и сложной схемы и я в этой схеме винтик, рядовой исполнитель? И мной пожертвуют? А может, схема предполагает годы и годы планомерного развития?

Чем больше я узнавал, тем больше понимал, что ничего не знаю.

8

Когда часы на экране телефона показали 02:50, я открыл замки и выбрался, откинув фанерную крышку.

Мы не всё продумали. Когда я отомкнул четыре замка и надавил – крышка едва не упала на пол, мог произойти лишний шум, незапланированный. Она, фанерная плоскость, уже стала падать, но у меня хватило разумения придержать её рукой.

Глаза привыкли к темноте.

Пахло пылью, старым деревом, ядовитой промышленной химией, реактивами, нагретой электропроводкой.

План здания давно выучен наизусть. Мне показывали и фотографии, сделанные кем-то – неизвестным мне сообщником.

Без этого сообщника у нас ничего бы не вышло. Так устроена воровская премудрость. А если шире взглянуть – и военная наука тоже. Хочешь взять штурмом крепость – найди предателя, и он откроет ворота.

Я осторожно положил фанерную калитку на пол и затем двигался медленно, ступал с пятки на носок. Предосторожность, в общем, излишняя: с близкой улицы доносился шум проезжающих автомобилей. Москва никогда не спит.

Вероятно, и ночной охранник не спит, смотрит в мониторы камер наблюдения, но в коридоре первого этажа камер нет. Они есть только снаружи, по углам здания. Нет и детекторов движения. Есть обычный набор – стальные решётки на окнах и датчики сигнализации на стёклах. Институт искусствоведения – заведение небогатое, и его, как мне сказали, никто никогда не пытался ограбить; я первый и, скорее всего, последний.

Коридор заставлен ящиками, шкафами, столами и табуретами, металлическими сегментами вытяжных коробов. На первом этаже – реставрационные мастерские, при ремонте тут меняют не только холодильники, но и системы вентиляции, и мебель. Тут днём бурная деятельность, суета, выносят, заносят, отсоединяют и присоединяют, откручивают и прикручивают; бедлам, вся текущая работа остановлена, ибо как действовать серьёзному специалисту, когда вокруг такое бурление и облака пыли.

Коридор недлинный, двадцать шагов, а в конце дверь, заперта на замок, но у меня есть ключ. Неизвестный мне сообщник и тут постарался. Замок старый, громко хрустит – или мне кажется, что громко? Восприятие обострено.

Дверь оставляю открытой.

И вот я проник в конференц-зал института, теперь превращённый в выставочное пространство.

Большой зал, с высоким потолком.

Сразу над входом – камера наблюдения. Картинка с камеры исправно подаётся на монитор охраны и записывается на носитель. Но камера