Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

другой, а неподалёку – Садовое кольцо, оно гудит круглосуточно. Московские люди привыкают к индустриальному гулу, не замечают его. Я же вырос в плеске озёрной волны – городской шум для меня враждебен, я его чувствую как грубый наждак, трущийся по темени. Но в эти минуты он мне помогает.

В коридоре огляделся напоследок. Всё ничего. Четвёртый час утра, самое начало июньского рассвета. Три контейнера закрыты, в последний сам залезаю, крышку надвинул, сам себя запер. Всё, дело сделано, дальнейшее не от меня зависит. Схема моих манипуляций заранее просчитана, и ровно в 03:30 я вынул из кармана телефон, набрал номер и позвонил. На том конце – Авраамий, он увидел входящий и сбросил вызов. Таков условленный сигнал. Я исполнил свою часть плана и сообщил. А он дал понять, что понял.

Если меня схватят – сразу отберут телефон, обнаружат исходящий звонок, но по тому, второму номеру Авраамия найти не смогут. У него такая же одноразовая сим-карта. Убедятся только, что был сообщник, но ведь это и так понятно.

Потом ждал, с половины четвёртого утра до половины одиннадцатого: шесть часов недвижно. Слушал из своего ящика, как пробуждается заведение: шаги, голоса, движение…

В восемь утра с копейками – смена, ночные сторожа сдают объект, дневные – обходят территорию, проверяют замки. А я замер в своём ящике, только уши навострил.

С утра суета вялая – сразу стало понятно, что никто ничего не заметил. Все двери закрыты. Всё на своих местах. Видеонаблюдение работало всю ночь и не зафиксировало ничего подозрительного. Нет проблем. Объект сдал – объект принял.

Новый охранник, дневной, открывает дверь, проверяет выставочный зал и лично убеждается, что все предметы на своих местах. Охранник, конечно, не заметил мой приветик, оставленный на нижнем краю дверного косяка. Ему платят не за то, чтобы он напрягался, осматривая каждый сантиметр помещения.

Извлечение происходит с десяти утра до одиннадцати. Тот же самый фургон той же самой компании “Элемент Плюс” въезжает во двор института. Те же самые двое рабочих в форменных робах. Один – Авраамий, он за рулём. Второй, что был вчера, мне неизвестный. Эти двое выносят из здания четыре закрытых деревянных контейнера. По документам в контейнерах старые холодильники.

Охрана не требует открыть ящики и показать, что внутри. Охрана за это не отвечает. В институте есть материально ответственное лицо. Кто-то обязан подписывать акты приёма-передачи и пропуск на вывоз. Это кто-то всё сделал, подписал все разрешения: четыре старых холодильника в деревянной упаковке.

Та же коммерческая контора, подрядившаяся поставить новые холодильники, обязалась вывезти старые. Они хоть и старые, но рабочие, их можно продать, найдутся, кто купит. По нынешним временам старая техника – корейская, японская, европейская – если в рабочем состоянии, весьма ценится.

У охраны нет вопросов. Контора завезла новое оборудование, эта же контора вывезла прежнее, устаревшее.

11

Гера Ворошилова уехала 12 января, за день до старого Нового года.

Убрались к чёртовой матери и языческие бандиты.

Авраамий через знакомых разузнал: съехали из отеля “Хоромы” наутро после второго разговора. Между прочим, они занимали два номера: в одном ночевал мужчина, в другом женщина с девочкой.

То есть их всё-таки было всего лишь трое.

Но, возможно, у них были и есть сообщники в Москве.

Я сгоряча предложил брату: может, настучать на них, сообщить в полицию? Ведь мы знаем, кто украл деревянную голову из храма в деревне Бахурино! Авраамий запретил. Пока забудь, сказал, не надо никуда стучать. По голове своей постучи. Расслабься, думай о чём-нибудь постороннем.

Потянулись спокойные дни, я только отсчитывал про себя: осталось пятнадцать недель, осталось десять недель.

Все помнят, что зима в том году была снежная и злая. С неба наваливало – гуще некуда, весь январь и февраль. Морозы сменялись внезапными оттепелями, и наоборот. И сыпало, сыпало сверху, как из божьего кармана. В Вепревой Пустыни в нашем дровяном хозяйстве обвалилась часть навеса над сушильней, и мало того что обвалилась, так ещё и быстро починить её оказалось невозможно: закрылись из-за непогоды строительные магазины и рынки, негде было взять новые стальные балки взамен прежних, согнутых, не сдюживших нагрузки. Поэтому ремонт отложили на середину весны, но и тут вышел облом: не учли мы, что наше озеро, напитавшись за зиму, к теплу небывало разольётся, и снова ростовские люди, вместо того чтоб шевелить свои бизнесы, были принуждены спасать от потопа хозяйства, прилепленные к берегам.

Так прошёл март и три недели апреля, пока вода не сошла, – но затем пришлось чистить улицы от грязищи, всплывшего ила, останков утонувших собак, кошек, крыс, деревянного гнилья.

Наконец кое-как подсохло, жизнь задвигалась, экономика очнулась, и мы втроём поставили над сушильней новую кровлю. Часть товара – первоклассные, отборные берёзовые поленья – отрухлявела. Пришлось считать убытки. Утешало, что не только мы оказались в прогаре – все пострадали: у кого снесло забор, у кого затопило погреб и погубило бочки с квашеной капустой. Многие обладатели автомобилей сожгли механизмы сцепления, день за днём бузуя по неподатливым жидким глинам. Из сортиров всплыло дерьмище, в городе отвратно пахло. В округе скупили все резиновые сапоги. Радостно орали чайки, пожирая всё, что доступно.

Ну и что же? Не только не приуныли наши ростовские люди, но и смеялись с каждым днём всё громче и музыкальнее, особенно женщины, ибо весна, какая б ни была, хоть трудная, и поздняя, и вонючая, всё равно – чудо, праздник, шествие горячего солнца, победительное оттаивание, выход из-подо льда в выси горние, благодатные.

Но хорошее время длится недолго, вот и для нас закончилось. В самом конце того мутного мармеладного апреля позвонил под утро Авраамий: ты дома? Сейчас мы приедем с Анной, новости есть.

У этих моих стариков всегда что-то происходило, и всегда я должен был немедленно реагировать. Только что, три дня назад, чинил вместе с ними рухнувший навес, с утра до ночи корячились под причитания Анны: вот, замокли полешки, полтора куба в негодь. А теперь у них снова новости есть. Вроде деды древние, а всё время какие-то новости.

В ту ночь весеннюю я слушал всё самое тяжёлое, всю классику харда, пятиминутные гитарные запилы, исполненные вселенской печали и запредельной ярости, всё самое уникальное и шедевральное, что создано в шестиструнном электричестве. Блэкмора, Пейджа, Янга и Сантану с перерывами на Марка Нопфлера, куда же нам без Марка Нопфлера? И так заслушался, что и забыл обо всём, а того и хотел: отъехал, ушёл по лестнице в небо, укрылся в отеле “Калифорния”; пожалел, что Урмы нет рядом… Но мои старшие не дали мне зайти слишком