Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов

будет пахнуть смертью, заранее приготовился, но нет, никакого запаха. А вот иссохший серолицый хозяин – он да, был отмечен печатью ухода; он был отдельно ото всего, отдельно от квартиры, от мебели, даже от своих домашних брюк и байковой клетчатой рубахи, застёгнутой неправильно, через одну пуговицу. На какую-то часть себя он уже не присутствовал в этом мире – как пассажир дальнего поезда, стоящий на перроне, готовый к вояжу. Он уже не единственный, он разделился, один ещё здесь, а второй – поехал, путешествие началось, и стоп-кран нажать нельзя.

Сели в комнате за пустой стол. Серолицый дежурно предложил чай-кофе, мы отказались. Он извинился за беспорядок – мы кивнули. Он вытащил толстую папку с бумагами, круглую печать в пластиковой оправе. Мы придвинулись ближе.

– Всё в идеале, – объявил серолицый слегка торжественно. – Называется “Компания «Элемент Плюс»”. Счёт – в Сбербанке, на счету – семь тыщ рублей. Вот здесь записан логин и пароль для входа в систему “банк-клиент”. Здесь – налоговый отчёт за первый квартал, с отметкой ИФНС. Здесь на всякий случай – пустые листы с моей подписью.

– Банковский счёт не нужен, – сказал Авраамий. – Мы не будем гонять деньги.

– Так ещё лучше, – похвалил серолицый. – Потому что, если зайдете в систему со своего ай-пи адреса, вас вычислят. – Он положил перед нами ещё конверт. – Вот это – важно: две сим-карты, куплены на мой паспорт, на обоих номерах внесена абонентская плата на год вперёд. Но имейте в виду, теперь уже нельзя анонимно заплатить за мобильную связь, только через “Госуслуги”. Попытаетесь заплатить – вас также вычислят.

– Это мы знаем, – степенно произнёс брат и вытащил пачку денег. – Тут вся сумма. И вот тебе ещё сверху семь тысяч, рублями, – это за те, что лежат на счету.

Серолицый взял пачку, большим пальцем провёл по краю; зелёные доллары приятно затрещали; рубли, сверху положенные, затрещали не так звонко.

– Возьмите вторую контору, – сказал он. – Я скидку сделаю.

– Нет, – ответил Авраамий, – нам одной хватит.

– Отдам за полцены, – сказал серолицый, вдруг подмигнув и ухмыльнувшись. – Чтоб уже развязаться с этой темой и спокойно уехать.

– А куда собрался? – спросил Авраамий.

Серолицый вздохнул.

– Ну куда, – ответил он простецким тоном. – В Израиль, куда ещё… Какие варианты? Там меня обезболят по полной программе. Паллиативная медицина, любой обезбол – у нас такого нет, а там – пожалуйста… Еду по линии “Сохнута” как репатриант. Всё уже оформил, осталось билет купить. – Он чуть помедлил и добавил: – Там же будет и кремация.

– Ну и правильно, – сказал брат. – Через боль идти тяжело. На твоём месте я бы сделал так же.

И он сдвинул ладонью в мою сторону папку с документами и печать; я убрал всё в рюкзак; серолицый за мной наблюдал.

Теперь стало видно – не простой он, умный, опытный, много повидавший, но теперь, увы, – весь опыт побоку.

– Помощь тебе нужна? – спросил Авраамий.

– Нет, старина, спасибо, – ответил серолицый, удерживаясь в лёгком, простецком тоне. – Какая помощь? Всё продумано. Я ж не фраер. Квартиру переписал на жену, машину и дачу – на сына. Миллионов не нажил, но кой-чего прикопил. – И он снова подмигнул, слабо изогнув в улыбке сухой рот.

Подмигивал, как я понял, – чтобы самому себе поднять настроение, пребывать в бодрости. И вроде бы у него получалось: человек держался, улыбался, гнал от себя гибельный страх.

– Но твой совет я бы выслушал, – сказал он Авраамию. – Кое-что смущает.

– Скажи, – разрешил Авраамий.

Серолицый поиграл пачкой долларов, но так и оставил её на столе.

– Я уезжаю в Израиль, – сказал он, – чтоб там умереть без мучений. Но я никакой не еврей.

– Как это – не еврей? – Авраамий удивился. – Как не еврей, если мама была еврейка, сам говорил?

– Ну, по маме – да, еврей. А так я сначала был советский учёный, ихтиолог, кандидат наук, а потом – московский коммерсант, занимался разведением пресноводных рыб, дело выгодное. И я, кстати, не обрезан. На идише знаю ровно два слова: шалом и шлимазл. И я никогда не хотел на родину предков. Никогда. Один раз съездил, для прикола, посмотрел – ну да, маленькая тёплая страна, апельсины вкусные… И чего? Очень всё провинциально. Короче, может, по предкам я и еврей – но ни фига не патриот Израиля. А теперь – опа, и я туда еду с концами. Понадобилась мне моя историческая родина, чтоб помереть спокойно.

– Всё равно не понял, – сказал Авраамий. – В чём твои сомнения?

Серолицый удерживал ничтожную улыбку.

– А что непонятного? Шестьдесят восемь лет я тут прожил, в Москве, и всегда мне было начхать на Израиль. А как подошла костлявая – так я сразу вспомнил, прибежал: шаббат шалом! Некрасиво это, непорядочно. Я Израиль не строил, не защищал, я Израилем только хочу попользоваться напоследок. Вот приеду я туда, мне кто-нибудь это в лоб скажет: что я – пассажир, поддельный иудей. А мне и ответить будет нечего. Потому что – правда.

– Ну ты же не на халяву приедешь, – сказал Авраамий, – ты с деньгами приедешь. Ты всё оплатишь по прейскуранту. Израильская медицина на тебе заработает.

– Ой-вэй, – сказал серолицый; его глаза покраснели и заслезились, и он вдруг стал очень похож на старого еврея. Он снова потрогал чуть дрожащим указательным пальцем пачку долларов, как будто это было опасное существо, какой-нибудь скорпион. – Ты чего, старина, не понял? Эти баксы я с собой не беру, я их тут оставляю. У меня двое детей и один внук. Кстати, голубоглазый блондин, и звать его Никитка. Все деньги пойдут детям и внуку голубоглазому, а я двину налегке. Ван вей тикет, трусы-носки в сумочку – и вперёд, Москва – Тель-Авив. Пассажир в чистом виде.

– Нет, – ответил Авраамий. – Неправильно рассуждаешь, друг милый. Ты, для начала, не первый, кто едет умирать в израильской больнице. И не второй, и не десятый. И далее: если там – твоя родина, так она, эта родина, тебя любого примет, на то она и родина. Как мать сына любого примет, пьяного, грязного, дурного, – так и твой народ тебя примет любого, главное, чтоб ты пришёл. Тебя никто не осудит, тем более в твоём положении…

– А похрен мне, – вдруг довольно грубо произнёс серолицый смертник. – Самый страшный суд – это когда сам себя судишь.

– Ладно, – сказал брат, – а давай вон его спросим. – Он повернулся ко мне.

Я, разумеется, не был готов, просто слушал беседу двух умных пожилых людей, из которых один налаживался отбыть на тот свет, а второй прожил без малого тысячу лет, но разницы меж первым и вторым не было никакой, и теперь вздрогнул.

– Не знаю, – сказал я, запинаясь и понимая, что формулировать