Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

надеялись на голод. Они старались использовать голод для подрыва Советской власти. Дело, которое рассматривает в эти дни наш суд, дело Мауытбаева и его компании, — и есть ветвь этого контрреволюционного дерева. Я уверен, что преступники будут наказаны, как этого требует справедливый советский закон.

Зал горячо зааплодировал Корганбекову.

— Ну, а ты будешь теперь выступать? — спросил меня один из моих единомышленников.

— А что мне теперь говорить, — отвечал я, — за меня все сказал Корганбеков.

Вскоре слово было предоставлено подсудимому. Он заранее написал свою речь и вошел на трибуну с толстой пачкой переплетенных бумаг. Мауытбаев в каждом своем движении проявлял неторопливость и степенность. Он вытащил очки из кармана шелкового камзола и тщательно протер их стекла чистым и широким платком. Потом так же медленно надел очки, постоял, со вкусом высморкался, откашлялся. Все это начало надоедать присутствующим. Поползли смешки, разговоры…

Наконец Мауытбаев с прежней невозмутимостью взял бумаги, давая понять, что готов к своей речи. Снова откашлялся, пристально уставился в зал. И вдруг лицо его неожиданно скривилось и он расплакался. Сзади меня раздался возглас:

— Он может упасть, вызывайте доктора.

Я оглянулся и увидел дядю, который почти касался моего плеча.

Мауытбаев зарыдал еще сильнее. Всхлипывания время от времени прерывались протяжными и громкими стонами.

— Подсудимый! — сказал председатель. — Если вы не можете говорить, мы прервем заседание суда, а вы соберетесь с силами, и тогда вам будет предоставлено слово.

— Нет, этого не понадобится, — судорожно икая, отвечал Мауытбаев. — Не все ли равно. Наши деды говорили: когда воет волк, он хочет сказать: «Я тебя съем». Рано или поздно, мне суждено быть наказанным!

— Вам предоставляется возможность оправдаться, — ободрил его председатель. — Говорите, слово за вами. Только обходитесь без общих слов. Ищите доказательства, факты. Попробуйте опровергнуть свою вину. Не сумеете, тогда пеняйте сами на себя.

Мауытбаев пробормотал, что доказательства легко бы нашлись, если бы он не сидел на скамье подсудимых, и что он теперь человек подневольный.

— Не говорите так! — вновь вмешался председатель. — Читайте, что у вас написано. Дополняйте своими словами. И помните: слезами делу не поможешь. Нужны только факты.

Мауытбаев около часа читал свою написанную речь. В ней не было никаких доказательств. Да он, кажется, и не пытался опровергнуть обвинителя. Он читал в надежде, что суд проникнется к нему жалостью. По его словам, он постоянно заботился о благе людей и просто не знает за собой вины…

В зале непрерывно раздавались выкрики:

— Это все пустые слова! Пусть он прекратит болтовню! Давайте факты!..

Но находились и одиночки — его сторонники: они одобряли Мауытбаева и громко спорили с теми, кто на него нападал.

Председатель безуспешно звонил в колокольчик и просил не прерывать подсудимого.

— Он имеет право говорить все, что хочет. Только не агитировать против Советской власти.

На этот раз возникла перебранка уже между председателем и залом. Кто-то разгорячился и требовал лишить обвиняемого слова потому, что его «смиренные» и «невинные» слова по существу направлены против Советов.

Колокольчик звенел дольше обычного.

— Вам надо скорее кончать речь! — обратился председатель к Мауытбаеву. — Слышите, как шумит зал. Вы до сих пор говорили бездоказательно.

Вероятно, на него подействовало председательское замечание, а может быть, к этому времени он успел прочитать все им написанное. Так или иначе, но Мауытбаев отбросил бумаги в сторону, стал находить живые слова, заговорил горячее и красноречивее. Но где-то он перешел грань и принялся открыто нападать на советский строй. Видимо, он был уверен в том, что его все равно накажут и решил напоследок высказаться откровенно.

— Нет, это надо прекратить! — опять закричали в зале.

— Прекратить! — во весь голос закричал и я. И сразу почувствовал на своем плече тяжелую руку. Оглянулся, — снова увидел дядю. Его глаза покраснели и слезились. Такими они бывали в минуты гнева или злости.

— Заткни свою глотку.

— А если я закричу еще громче?

— Вот только попробуй!

Бесенята заиграли во мне. Потрясая кулаками, я закричал во всю мочь:

— Остановите его!

Мой голос, и без того сильный, прозвучал так громко, что зал притих и все уставились на меня.

— Дайте мне слово! — обратился я к председателю.

— Кто это такой? — уловил я недовольный шепот.

— Я обвинитель! — отвечал я. — Меня зовут Буркут. Моя фамилия Жаутиков. Я тургайский. Я хорошо знаю это дело от начала и до конца.

«Пусть говорит!», «Не надо!»- перемешались возгласы.

Председатель в это время посоветовался с заседателями, сидящими по правую и левую руку, и позвонил в колокольчик.

— Гражданину Буркуту Жаутикову будет предоставлено слово! Но только после того, как закончит речь подсудимый Мауытбаев.

Однако Мауытбаев уже не был расположен говорить и коротко закончил:

— Я готов пойти в заточение за казахов, за свою родину. У меня все. Мне больше нечего добавить!

И он прижал платок к своим глазам.

На дядю эти слова подействовали удручающе: он заплакал. Я посмотрел вокруг и увидел еще одного, слывшего коммунистом. Видно, он был совсем плохим коммунистом, потому что смахивал рукавом слезы. Так он жалел Мауытбаева. И это вконец взбесило меня.

— Слова! — обратился я опять к председателю.

Он мне представил слово, но дядя поймал меня за полу и потянул на место.

— Садись, не вмешивайся! — дядя говорил тихо, дышал тяжело.

Я выругался, вырвался из его рук и поднялся на трибуну. Я весь обливался потом; в здании было очень душно, и говорил я с горячим волнением. Я говорил быстро, без запинки, стремясь высказать все, что накопилось во мне, все, что знал о тургайских делах. Не могу припомнить, долго ли я был на трибуне и какие именно слова были мною произнесены. Я знаю одно: когда я кончил, зал громко аплодировал.

Взмокший, усталый, я сел на свое место. Был объявлен перерыв до завтра. На улице меня окружили незнакомые люди и хвалили мое выступление.

— Замечательно говорил!

— Не рубил, а отсекал!

— Да процветает твое потомство!

Я себя чувствовал героем дня. На меня показывали пальцем, мною восхищались. Я воспрял духом и, вытирая лицо платком, думал: «Да, не напрасно я пролил пот».

Но уже назавтра эта мысль показалась мне обманчивой. Очень многолюдно было у здания театра. Люди собирались с утра, чтобы услышать судебный приговор. Простояли до самого полдня, но двери не открывались. Высказывали самые разные догадки. Все настойчивее и настойчивее передавался слух, что дело рассматривается в вышестоящих организациях. Где? В КазЦИКе? В Совнаркоме? В крайкоме партии? Этого никто толком не знал. Во всяком случае, «за оградой», как говорили тогда, намекая на лучшее в Кзыл-Орде здание, где были расположены республиканские организации. А