Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

И в этот день и на следующий никто ничего подробно не знал. Народ с утра собирался у закрытого здания театра, ждал до полудня и снова расходился.

Пересудам не было конца.

Наступило третье утро, и мы снова собрались у театра. Если первые два дня продолжались споры о самом Мауытбаеве, то на этот раз разговоры шли только о том, что происходит в «верхах», почему одни и слышать не хотят о его оправдании, а другие настойчиво ему помогают. Аульные и кзылординские знатоки политики высказывали глубокомысленные суждения, вступали в азартные споры.

— Какая борьба началась! — ораторствовал один из таких знатоков. — Казахские националисты, то есть алашордынцы, получали пока, главным образом, идейные удары. Суд над Мауытбаевым для них первый настоящий физический удар. Они предчувствуют, что после этого удара для них несчастье будет следовать за несчастьем. Вот они и съехались отовсюду в Кзыл-Орду. Говорят, здесь находится и сам вождь алашордынцев, прибывший якобы по дедам Российского географического общества. В квартирах на дальних и глухих окраинах города у них днем и ночью идут совещания. Сырдарьинские баи привозят им бурдюки с кумысом, пригоняют скот. Защитники Мауытбаева в этих квартирах получают инструктаж Алаш-Орды, как вести себя на судебных заседаниях, что говорить.

— Так ведь это настоящая тайная организация! — рассмеялся какой-то простачок.

— Что же здесь смешного? — зло оборвали его и сразу же обратились к «знатоку»:- А коммунисты знают об этих собраниях?

— А как же! «За оградой» все известно. На то она и власть, чтобы знать, какие дела затеваются против нее. Там как на ладони видят, кто собирается у алашордынцев, о чем там ведутся разговоры. Известно ж другое: некоторые правые оказались очень близки националистам и даже принимают участие в их сборищах. Они пошли в открытую и, не скрывая своих симпатий, защищают Мауытбаева.

— Чем же все это кончится?

— Трудно предвидеть, — ответил знаток, — у нас «за оградой» еще много зубастых правых и их единомышленников. Пока они находятся на руководящей работе, с ними нельзя не считаться.

«Знаток» говорил правду. Сквозь толпу решительной походкой проходил один из тех, кто был причастен к Верховному суду.

— Чего вы ждете, чего стоите? — небрежно бросил он. — Дело закончено. Судебное заседание закрыто.

Ему загородили путь, забросали вопросами.

— Все закончено, — повторил он. — Мауытбаев оправдан.

Шум волнами перекатывался по толпе.

— Не верите — не надо. Приходите вечером к дому Жакыпбека и увидите там в гостях Мауытбаева. Ну, а теперь дайте мне пройти. Что вы кричите? Разве я виноват в том, что мои уши слышат. Или вы хотите запрятать меня в тюрьму вместо Мауытбаева. А если у вас есть сила, испробуйте ее лучше на правых.

И он, этот вестник печальной новости, пошел своей дорогой. Люди расходились с нахмуренными лицами, как будто из рук их ускользнуло что-то важное. Такое же настроение было и у меня, и у моих тургайских спутников.

— Буркут! — окликнули меня. Обернувшись, я узнал Сактагана Сагымбаева. И от дневной жары и от гнева его лицо было багровым и напряженным, глаза казались болезненно тусклыми и угрюмыми.

— Я очень доволен твоей речью, мой милый! — сказал он. — Ты до конца оправдал, свое советское воспитание. Теперь я могу сказать тебе всю правду: до твоего выступления в суде я не думал, что ты открыто и смело пойдешь против баев и их вожаков — алашордынцев.

— Мы тоже! — согласились тургайцы.

— Теперь я верю в тебя! — продолжал Сактаган, — Пусть ты сейчас не коммунист, но со временем ты можешь стать и коммунистом.

— Спасибо, рахмет, агай! — от души поблагодарил я.

— Но если, ты, Буркут, доставил мне радость, то в эти дни я испытал и обиду. И ты, и я, и все, кто выступал против Мауытбаева, напрасно старались. Мы ведь защищали справедливое дело. И сумели его защитить. Особенно ты. Но что делает «высокая сторона». Ведь ей не меньше, чем нам, известны преступления Мауытбаева.

— Это все так. Но не надо думать, Сактаган, что наш пот пролит напрасно, — сказал я.

Сактаган не сразу меня понял.

— Дело же не только в том, чтобы враг был наказан, — продолжал, я. — Надо еще разъяснить другим, кто наш друг, а кто — враг. Во время суда над Мауытбаевым это стало ясно.

— Что верно, то верно, — отвечал Сактаган, — однако…

Но я не дал ему договорить.

— И значит, мой дорогой, ни одна капля нашего пота не пролита даром.

Тут Сактаган во всем согласился со мной.

НА КРАЮ ЛЕДЯНОЙ ПРОРУБИ

Если бы после оправдания Мауытбаев вернулся к прежней своей службе, я бы не поехал снова учиться в Ташкентский институт. Но стали поговаривать, что он, выйдя из тюрьмы, решил погостить в родных местах — в семипалатинских аулах, а осенью должен отправиться в путешествие по Крыму и Кавказу и только к концу года будет в Кзыл-Орде.

Вскоре стало известно, что Мауытбаев действительно выехал, и я вернулся в Ташкент продолжать учебу.

Все шло как и прежде. Только осенью директором нашего института назначили Смагула Садвакасова. Я много слышал о нем. Во времена «Старого Казахстана», как иногда называли Оренбургский период истории нашей республики, Садвакасов, известный своими националистическими взглядами, не смог подняться на большую работу. Только после нашего объединения с туркестанскими областями и перевода столицы в Кзыл-Орду он выплыл на поверхность и стал редактором газеты «Трудовой казах» и комиссаром по делам просвещения. Он приобрел вес, его знали в республике как одного из крупных работников. Но весною тысяча

девятьсот двадцать шестого года на пленуме крайкома партии его опять основательно пробрали за национализм, и цена его, как говорится, упала. Вот он и оказался директором нашего института.

— Мое имя знают все шайтаны! — говорил однажды суфист-мусульманин в нашем краю.

Эти слова мог бы произнести и я, когда неожиданно для себя был приглашен в кабинет Садвакасова, который, к моему удивлению, слишком подробно знал все обо мне.

— Мне все известно, все твои слова, все твои речи. Особенно твоя речь, когда судили Мауытбаева. — Лицо Садвакасова стало жестким, даже злым. — Напрасно ты стараешься. Помни, Советская власть не очень нуждается в тебе — сыне бая, к тому же контрреволюционера. Тебя держат до поры до времени и без сожаления выбросят. Если завтра в нашем институте начнется чистка — первым вылетишь ты.

— И что же мне теперь делать? Что вы мне предложите?

— Я тебе ничего не предлагаю. Ты просто подумай