Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

И он продолжал:

«…После хороших новостей наших ушей коснулись дурные вести. Она оказалась испорченной девушкой. И не просто испорченной, а пьянчужкой. Где она только научилась пить вино?»

— Вот где началось безобразие, — сказал один.

— А что, если дальше мы читать не будем? — предложил другой.

— Продолжай читать! — настаивал я. — Вы, ребята, не бойтесь! Я в своем уме. Я не поступлю безрассудно. Я обещаю вам — буду слушать спокойно до конца.

И чтение было продолжено:

«Я не хотел верить этим словам. Но один надежный человек рассказал мне о том, что видел своими глазами. Батес была приглашена в гости в один дом на окраине города… И там она всем на удивление пила чашками домашнее вино. Она совсем опьянела, стала целоваться и обниматься с кем придется, не говоря уже о том, что с ее языка срывались грязные ругательства…»

Студенты стали сомневаться:

— Это, наверно, пустая болтовня.

— А разве она была пьющей?

Но я попросил закончить чтение.

«Человек, рассказавший мне об этом, не знает, куда она поехала и с кем была в тот день. Но ему хорошо известно все остальное. Твой двоюродный брат Мусапыр Пусырманов живет в одном доме с работниками горкомхоза. В этом доме Батес затеяла пьянку, споила Мусапыра и бросилась к нему в объятия…»

Мои товарищи разозлились:

— Что он там только пишет?!

А тот, кто читал, пробежал письмо до конца глазами и кратко пересказал суть:

— Дальше говорится, что Батес подцепила Мусапыра на крючок и стала его женой. Тьфу, развратница!..

Он отбросил письмо, и студенты наперебой стали осуждать Батес.

— Теперь вам понятно, почему я расстроился? Товарищи в общежитии горячо сочувствовали мне, и на лицах их я читал один и тот же вопрос: «Что-то теперь будет с тобой?»

Я медленно прошел по комнате и рухнул на койку лицом вниз. Слезы душили меня. Товарищи стали меня утешать. Но я попросил их не шуметь, не тревожить меня, не пытаться со мной заговаривать. Я сказал им, что мне хочется быть наедине со своими мыслями, и я сам позову их, когда наступит срок.

И снова уткнулся в подушку.

Я лежал без движения и больше не плакал. Товарищи мои переговаривались вполголоса, думая, что я заснул.

— Как бы не случилось несчастья с нашим джигитом, — отчетливо донеслись до меня слова одного студента, — оставлять его одного никак нельзя.

И тут же договорились не покидать меня и даже решили установить что-то вроде дежурства.

Наступили глубокие сумерки. Понемногу стихла болтовня в общежитии. Некоторые ребята, уставшие за день от подготовки к экзаменам, уже спали. А я продолжал лежать в оцепенении, в сотый раз задавая себе один и тот же вопрос: что же теперь делать?

Я приподнял голову и осмотрелся. За столом у керосиновой лампы, затененной листом черной бумаги, как самодельным абажуром, два студента молча просматривали свои тетрадки. Наверно, повторяли пройденный курс.

В это время дверь приоткрылась, и в комнату тихо, на цыпочках, вошел третий студент. Уж слишком беспокойными и осторожными показались мне его движения. Один из тех двух подал ему знак не шуметь. Впрочем, это было совершенно излишним, так как он, видимо, уже был предупрежден обо всем. Когда неяркий свет лампы осветил его лицо, я сразу узнал в нем Актая Акылбаева, одного из моих настоящих друзей. С ним вместе я учился в Оренбурге, с ним вместе поступал в институт и здесь, в Ташкенте.

— Ты видишь, он теперь спокоен, — сказал Актаю тот студент, что ближе ко мне сидел за столом. — Кажется, даже заснул. Будить его нельзя ни в коем случае…

Актай хотел было что-то возразить, но ему не дали вымолвить и слова.

— Нечего суетиться в поздний час, подождем до утра.

— Тогда я буду дежурить с вами, — робко сказал Актай.

— Ты не можешь, Актай, быть сдержанным. Лучше иди в свою комнату и отдохни. Потом придешь…

Но не так-то легко было угомонить Актая. Хоть и робко, но он настаивал на своем:

— Я буду сидеть с вами вместе.

— Ты что, не доверяешь нам? — обиделся один из студентов.

— Мы считали тебя другом Буркута, а ты ведешь себя, как его враг. Ты можешь нам испортить все дело, — рассердился другой.

— Ладно, ладно! — согласился Актай. — Надо уйти, значит уйду. Я ведь только сейчас услышал, что с ним случилась беда. Плохо, очень плохо. Я знаю характер Буркута. Он способен бог знает что сделать. Когда он проснется, мне обязательно надо с ним поговорить. Меня он может послушаться.

— Пусть так, но сказали мы тебе, Актай, что до утра он будет живым и невредимым. Все студенты нашей комнаты поручились за него.

— А что, если и я присоединюсь к вам? — не успокаивался Актай.

— Неужели ты не веришь нам? — на лицах студентов появилось выражение досады. — Ты его друг, а разве мы враги Буркута? Доверься нам и спокойно иди домой!..

На этот раз Актай был побежден их доводами и вышел из нашей комнаты так же бесшумно, как вошел.

Я по-прежнему был в своем тяжелом оцепенении, но порою машинально наблюдал за своими товарищами. Они молча продолжали перечитывать учебные тетрадки. Есть ли у них что-нибудь на уме, кроме предстоящих экзаменов? Ну, а мои мысли разбегались во все стороны…

Не знаю почему, но в душе я поверил этому письму с подписью «Твой доброжелатель!» Я последовательно припоминал все наши встречи с Батес, все испытания, выпавшие на нашу долю, поступки людей, помогавших нам и мешавших нам. И постепенно я пришел к выводу, что рано или поздно, но этот горький конец должен был настать. Что же еще остается делать? Убить Батес? Убить Мусапыра?..

Одна мысль страшнее другой завладела мною. Спасаясь от них, я неожиданно заснул.

Когда я открыл глаза, в комнате было уже совсем светло. Мои товарищи поднимались. Совсем близко от меня стоял мой друг Актай. Я разрыдался и бросился ему на грудь. Меня снова стали утешать, и самыми отрезвляющими оказались слова моего оренбургского друга.

— Я не знаю, — говорил мне Актай. — Я убежден, что все это ложь. Это все — одна ветка хитрых действий твоих врагов. Не веришь — поедем вместе в Кзыл-Орду. И если в письме правда — плюнь тогда мне в лицо!..

— Хорошо! — согласился я. — Поедем! Можешь быть спокоен: в лицо я тебе в любом случае не плюну. Но знаешь, Актай, если наши предчувствия бывают верными, то правда — в письме, а не в твоих словах. Сердце подсказывает мне, что это так….

Мне надо было сдать