Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

— Ты должна знать, ты знаешь!

— Если знаю, значит скажу!

— Тогда скажи, что это за ларец?

Я поднял ларец и поднес к самым глазам Батес.

— Откуда мне знать? — отвечала она.

— Не узнаешь, значит? Не узнаешь синего ящичка, который хранился в сундуке в твоем доме? Синий ящичек…

— Да ну? — воскликнула Батес, еще не веря мне.

— Это тот самый ларец. Ты спала, когда я его достал из сундука.

— А как ты узнал, что он существует?

— Как узнал? Вчера ночью я подсмотрел в окно. Ты с Мусапыром как раз спорила из-за него.

— Это правда, — подтвердила она.

— Что же в этом ларце находится?

— Не знаю, Буркут.

— Ты лжешь!

— Клянусь богом, правда.

— Но если ты не знаешь, почему же спорила с Мусапыром?

— Он что-то прячет в этом ларце от меня.

— И ты говоришь мне правду?

— Чистую правду! Клянусь всем, что только для меня дорого!

Мгновенно в мозгу моем мелькнула мысль: «Боже, боже, какие ужасы скрыты в этом ларце!» Но Батес не дала мне долго раздумывать над этим.

— Ты зачем привел меня сюда? — спросила она в упор.

— Пристрелить тебя!..

— Так почему же не стреляешь?..

— Пока не поздно, надо подумать…

— О чем тут раздумывать? — Батес медленно и обреченно шагнула к краю проруби. — Стреляй! Я все равно мертвый человек.

— Нет, Батес, нет… — но мне не удалось закончить фразы. Батес бросилась в прорубь. И я не знал, поскользнулась ли она или сделала нарочно.

Я отбросил наган и рванулся вперед, чтобы помешать ей утонуть. Я успел схватить ее и вытащить из воды. Она захлебнулась, ее мучил кашель. Я кое-как сбросил с нее верхнюю одежду, разрывая то, что нельзя было расстегнуть, и, продрогшую, укутал в свое пальто. Она отталкивала меня, кричала:

— Пусти! Пусти! Я брошусь в воду! Не все ли равно, где будет мое поганое тело, а чистая душа должна покинуть его.

— Что ты сказала, Батес, что ты сказала? Чистая душа?

— Но теперь меня испоганили…

— Акбота, моя Акбота, что ты говоришь?

— Пусти меня, пусти, мой Бокен!

РАЗГАДАННЫЕ ЗАГАДКИ

Для полной красоты ты убери

Всю грязь, что накопилась, изнутри.

Акмолда

Только темная ночь, жестокий буран и трескучий мороз знали, как я принес Батес домой. Ветер и снег словно заложили уши всей природе, всем вокруг. Никто не услышал, как мы проникли в дом. Корсак и Бодене спали крепким сном. Я не очень-то думал о спокойствии спящих, не старался ходить на цыпочках. Но все-таки вздрогнул, когда закашлялся, а Батес спряталась за полог. Я думал, что Корсак и Бодене проснулись, но они продолжали безмятежно спать. Ни звука не доносилось из их комнаты…

Да, трудным был наш обратный путь от сырдарь-инской проруби в город.

Там, на реке, Батес, уже одетая в сухую одежду, спросила меня дрожащим голосом:

— А ты сам не замерзнешь?

— Я же мужчина, я не боюсь за себя… Пойдем.

— А куда, Буркут?

— В твой дом.

— Зачем же? — спросила она.

— Не спрашивай меня об этом, — сказал я.

И снова Батес безропотно шла впереди меня, как ягненок перед волком. Она знала, куда идет, а торопилась, должно быть, жалеючи меня: ведь на мне оставались только рубашка, брюки и сапоги.

Но я всегда гордился своей способностью хорошо переносить и жару и холод. Терпенье и выносливость впитались в меня. В жестокий зной другим казалась обузой и тонкая рубашка, а я мог ходить как ни в чем не бывало в плотном пиджаке и даже, ради упрямства, в пальто. Зимою же, не только в Кзыл-Орде, но и в метельные оренбургские морозы, пока другие кутались в тяжелые шубы, я, случалось, не раз ходил на учебу в одном костюме, с непокрытой головой. Я и теперь не боялся холода. Однако на пути к берегу Сырдарьи я был так разгневан и зол на Батес, что даже не обратил внимания — холодно было или тепло. Теперь, когда мы возвращались домой, я почувствовал, что мороз был довольно сильным. Но от быстрого шага и от сознания своей стойкости я испытывал то ощущение, которое хорошо знакомо любителям купаться в ледяной реке, когда холод не заставляет дрожать, а обжигает, как жаркие солнечные лучи. И еще я вспоминал героев своих любимых книг и сравнивал свой поступок на берегу с их поступками, и думая о своей измученной душе и о чистой душе несчастной Батес. Она, продолжая быстро идти вперед, ни одного слова не вымолвила по дороге.

Она подошла к дому, откуда так недавно я повел ее к проруби, и молча остановилась. Всем своим видом она словно спрашивала меня: «Что же мне теперь делать?» Так же молча я вынул раму окна и подал ей знак заходить.

— А твоя одежда? — спросила она, помедлив.

— Зайду, потом возьму!..

— Ойбай, не надо, — голос ее был тихим, испуганным, она подняла обе руки и покачала головой.

— Не надо здесь разговаривать, заходи! — каждое мое слово ложилось тяжелым камнем на Батес.

Бедняжка, она влезла в проем окна, зияющего, как могила. Я посветил ей электрическим фонариком, а потом забрался в комнату сам и поставил на место оконную раму. Едва я снова зажег фонарь, как Батес махнула рукой — мол, не стоит, погоди. В темноте я слышал шорох — за пологом раздевалась Батес.

— Я готова!.. Возьми свою одежду, — вполголоса проговорила она.

Она мне подавала мои вещи.

— Ну, Батес, мне надо идти! — прошептал я. — И по нашему уговору ларец, в котором, быть может, скрыта разгадка веех наших бедствий, я возьму с собой.

— А ты вернешь его мне?

— Обязательно верну!

— Завтра?.. В саду бая Мамода?..

— Хорошо, встретимся там.

— Ты внутреннюю раму поставь на место, а о наружной я сам позабочусь… Вот и гвозди тебе оставляю, забьешь потом и тогда никто не догадается, что это окно открывалось…

— Ладно!..

Как сказали, так и сделали. Я пошел с железным ларцом под мышкой.

Долго я не мог заснуть в эту ночь. Я думал только о железном ларце. А, что, если зажечь лампу или воспользоваться фонариком, вскрыть ларец и сразу разгадать тайну. Не хотелось только беспокоить спящих детей, да и взрослых мог разбудить свет фонаря…

Разбудило меня резкое пронзительнее кукареканье. Уже начинался рассвет, и в комнате был серый утренний сумрак. Я неплохо разбирался в замках и, ничего не сломав, довольно быстро открыл крышку ящичка. В нем находились две толстые тетради с надписями «дневник», пачка