Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Четвертый рассказ. Уже престарелый Кисык грел спину у огня под куполом войлочной юрты. Неожиданно на него упало пылающее поленце. Невестка, работавшая рядом, крикнула: «Дедушка, сбросьте огонь». — «Ты его увидела, ты его и сбрось», — ответил Кисык, не двигаясь с места и не обращая внимания на огонь. Говорят, он и умер от ожога, полученного в этот день.

Кажется, эта болезнь упрямства досталась и мне в наследство от дедов: я никогда не отступал от своего. Не только мои родичи и приятели знали об этом, понимал свою болезнь и я сам. Но, увы, понимание приходило обычно слишком поздно, когда раскаиваться было уже бесполезно. И как я ни хотел избавиться от этой своей черты, которую и сам отлично знал, мне это все равно не удавалось.

Я потому так подробно рассказываю о болезни упрямства, что она имеет прямое отношение к моим поступкам, связанным с Батес. Когда Батес не поехала со мной из аула, душа моя взбунтовалась. После ее приезда в Кзыл-Орду я по-прежнему считал себя оскорбленным. Я знал, что неправильно делаю, не отвечая на письма Батес. Но справиться со своим упрямством не мог. Изломал в щепки не одну ручку, изорвал в клочья не один лист бумаги. Что поделаешь, я не мог заставить себя написать письмо. Пропади ты пропадом наследство своенравного Кисыка!

Моя болезнь не проходила и в те дни, когда Батес надолго замолчала. Я думал, что она обиделась, и считал ее обиду справедливой. Теперь я должен был написать сам. И снова ничего не получалось. Упрямство оказывалось сильнее долга, сильнее моих чувств. Я выводил на бумаге первые слова — «Батес!», «Батес!..», «Акбота!..». Но то, что пело у меня в душе, что складывалось еще недавно в строки нежных и горячих признаний, внезапно улетучивалось, исчезало, становилось неуловимым для меня. Я мучился и огорчался, но убеждался опять, что мне не написать письма. И я говорил сам себе: «Вот приеду на каникулы, откровенно поговорим и поймем друг друга».

Но судьба рассудила иначе.

Перед самыми каникулами я получил горчайшее письмо. Почтальон отдал его мне в тот час, когда в общежитии за длинным столом я повторял с товарищами пройденный материал.

Прошлой зимой на мое имя приходило довольно много писем. Чаще всего писали мне из дому. В этом учебном году мне никто не писал, кроме Батес. Почерк на конверте этого письма был мне незнаком, отсутствовал и адрес отправителя. Я повертел письмо в руке и положил его на стол. Мои товарищи по общежитию стали гадать, откуда же Буркут получил весточку. И я нехотя распечатал конверт.

«Буркут! Ты меня не знаешь, — так начиналось письмо, — ну, а я тебя хорошо знаю и сочувствую тебе. Я хочу сообщить очень неприятную весть…»

У меня дрогнуло сердце. Я сразу заглянул в конец письма. Вместо имени и фамилии стояла подпись: «Твой доброжелатель». Дата — 17 декабря 1926 года. На конверте я разглядел штамп Кзыл-Ординской почты и число — 18 декабря. В мои руки письмо попало двадцатого…

— Ну, что это за письмо, Буркут? — полюбопытствовали товарищи, пристально наблюдавшие за моими движениями.

— Письмо как письмо… Обыкновенное!.. — ответил я, стараясь быть как можно более равнодушным.

— Ты нас обманываешь, Буркут. Ты вначале выглядел очень беспечным, а когда вскрыл конверт, у тебя так переменилось выражение лица!

Я не стал отвечать и углубился в письмо, но разве можно угомонить молодежь, — студенты продолжали свои шутки. Один шустрый паренек попробовал даже настаивать, чтобы я читал вслух. Я не обращал внимания на галдеж и продолжал читать. Мне становилось страшнее и страшнее. И вдруг я не выдержал.

— Что он пишет?! — разгоряченный, я со всей силой ударил кулаком по столу, отшвырнул письмо. — Что он только пишет!

Кто-то из товарищей схватил меня за руку, кто-то пытался уговорить, кто-то обнял меня.

— Да пустите же вы наконец! Оставьте меня в покое.

Я кричал, злился, а они не слушали меня и, можно сказать, насильно усадили на койку.

— Ты просто сходишь с ума, Буркут. Что случилось с тобой? Опомнись! — успокаивали меня товарищи.

Я мало-помалу поддался уговорам и попытался взять себя в руки.

Но товарищи не унимались, хотя вели себя сдержаннее, тише.

— Скажи нам, что за письмо ты получил?

— Да он все равно не скажет. Давайте лучше попросим у него разрешения прочитать письмо вслух.

Я рукой махнул:

— Читайте! Чего уж там. И зачем мне его скрывать от вас?

Один из бойких и любопытных студентов начал быстро, почти скороговоркой, читать:

«Буркут!.. Ты меня не знаешь, ну, а я тебя хорошо знаю и сочувствую тебе. Я хочу сообщить очень неприятную весть…»

Тут он остановился и с испугом посмотрел на меня. Всем своим видом он как бы спрашивал: «А что? Может, и не стоит дальше читать?»

— Нет, нет! Продолжай! — сказал я с отчаянием.

Каждая строка письма болью отзывалась во мне:

«Знают все твои земляки, знаю и я что ты любил девушку по имени Батес. Известно и то, что много испытаний выпало на твою долю из-за этой любви. Когда эта девушка, о которой так много говорили в Тургайской степи, приехала учиться в Кзыл-Орду, я вместе со многими другими сгорал от желания посмотреть на нее: какая же она на самом деле? Отыскав ее, я даже разочаровался: ничего особенного, никакой красоты. Разве что миловидное лицо. Она совсем не изящна, просто недурна собой».

Он еще раз прервал чтение. Видимо, разочарованный этим описанием, он спросил:

— Это правда, Буркут?

— Не спрашивай ты меня ни о чем! Читай дальше!

И он продолжал:

«Эта девушка поступила в Кзыл-Ординский педагогический институт. И земляки радовались за нее. Недаром говорят, не красавица красива, а любимая тобой! Как было бы хорошо, думали мы, если бы они учились вместе и наконец соединились навсегда».

— Правильно они думали, — перебил кто-то из моих товарищей.

— Не мешайте, прошу вас! — взмолился я.

И он продолжал:

«Когда человек чем-то прославился, он привлекает к себе внимание, за ним наблюдают, о нем говорят. Вот так и мы присматривались к Батес. А когда ее долго не видели, то расспрашивали других о ней. И в ответ мы слышали только хорошее. Девушку хвалили за ум, способности, за воспитанность. Складывалось мнение, что Буркут выбрал девушку, которая может стать ему чудесной женой. Лишь бы они скорее сошлись!»

— В письме нет ничего плохого! — раздался возглас.

— Читай дальше! — глухо проговорил я.

Товарищи приумолкли, справедливо подумав, что вслед за добрыми словами прозвучат и злые