Избранное - Николай Иванович Наумов

В глухую полночь, прозябший и усталый, въехал я в деревню Клушино, заброшенную далеко в глушь Т. округа. Ямщик мой, пожилой человек, одетый в шубу мехом вверх, с половины дороги начал усердно похлопывать рукавицей о рукавицу и несколько раз, желая отогреть окоченевшие члены, соскакивал с облучка и бежал рысью рядом с лошадьми. «О-ой, мо-оро-оз завернул!» — произносил он, вскакивая на облучок после подобного моциона и, оборачивая ко мне своё красное лицо с густо заиндевевшей бородой и усами, улыбался самой добродушной улыбкой, по всей вероятности, вызываемой приятным ощущением теплоты, разливавшейся по телу его.　

— Завёз бы тебя к Максиму Арефьичу: изба-то у него большая, просторная, чистая изба, — произнёс он, обратившись ко мне, когда мы въехали в околицу деревни; — да не знаю, покажется ли тебе: таракан одолел его, совсем, слышь, из избы выживает; поедешь ли? — спросил он.　

— Вези; чего же таракана бояться? — ответил я.　

— И я-то говорю, что чего бы таракана бояться, не съест; да вишь, ноне писарь у него останавливался, так таракан-то, слышь, в ухо заполз ему, слыхал?..　

— Случается…　

— Так писарь-то это, с сердцов-то, слышь, оплеушин с десяток никак Максиму-то накидал. Вот оно!.. Суди, и не велик бы гнус таракан, а сколь неприятностей за него стерпишь в ино время…　

— Да какое же право имел писарь бить его?　

— Уж где тут право разбирать, когда бьют-то тебя, суди! Ты, говорит, должен по закону жить, в избе-то блюсти чистоту, а не плодить гнуса; я, говорит, с тебя ещё за таракана-то убытки возьму.　

— Убытки-то какие же? — прервал я, заинтересованный рассказом его о похождениях писаря.　

— По службе убытки-то! Я, говорит, на то, может, и приставлен теперича, чтобы мне всё слышать, чего где говорят и деют, а ты меня тараканом отравил. Могу ль я, говорит, опосля того быть верным слугой начальству, а-а? Вот и толкуй, какие убытки-то! Пять рублёв ему на мировую Максим-то пожертвовал, знаешь ли вот это?　

— Ну и глупо сделал, что пожертвовал.　

— Глупо, известно, испужался! С испугу-то и десять отдашь, да не скоро образумишься. А может, оно и взаболь в законе-то писано, штоб таракана-то не плодить в избах, почём знать!　

— Законов про это не пишут.　

— А-а… ну, вишь вот, темнота-то наша, хе!.. И за таракана бьют, да деньги берут! — произнёс он, покачав головой. — Так Максим-то, слышь, только спровадил, это, писаря-то, так сейчас это, с сердцов-то, распахнул окна и двери в избе и ну их морозить, тараканов-то… Извёл!.. Да не боле, слышь, месяца по закону-то прожил. Сызнова, говорит, набилось их никак боле прежнего; вот и способись поди с ними, Я на то и спрашиваю тебя: поедешь ли?　

— Вези!..　

— Писаря-то я же, слышь, к Максиму-то привёз, так Максим-то на меня, никак, с месяц серчал. Вот я и боюсь, милый, кабы сызнова не подвести его под грех, и спросил тебя, поедешь ли. Ну, да никто, как Бог! — заключил он и, хлопнув рукавицами, крикнул: «Эй, вы, соколики!».　

Соколики пустились крупною рысью, и не более как через четверть часа я сидел в просторной и тёплой избе Максима Арефьича, освещённой двумя сальными свечами, при тусклом свете которых всё-таки можно было рассмотреть полчища тараканов, копошившихся в пазах стен, в углах и по потолку. На другой день утром, вслед за поданным самоваром, ко мне вошёл и хозяин дома, Максим Арефьич. Войдя в комнату, он, по обычаю, помолился в передний угол и затем, пожелав мне доброго здоровья, остановился у порога. Это был широкоплечий, низенького роста человек с лёгкою проседью, пробивавшеюся в тёмно-русых волосах на голове, подстриженных в скобку, и с окладистой бородой, придававшей лицу его шарообразный вид. В крупных и даже грубых чертах его лица было разлито наивное добродушие. Глядя на него, так и казалось, что любой проходимец мог обобрать его не только за таракана, но даже за блоху, и ни малейшего протеста не оказал бы на требования его этот приземистый человек, обладавший мускульною силой и цветущим здоровьем.　

— Садись-ко, Максим Арефьич, гость будешь! — пригласил я.　

— Постоим, ваша милость; благодарим покорно на слове; нам што; мы и постоим! — ответил он, кланяясь.　

— Садись! — повторил я.　

— Не привышны будто, — снова ответил он; — ну, уж коли твоей милости угодно, так што же, пожалуй, и сядем, только оно… того, — говорил он, занося руку к затылку, — зазорно, слышь, сидеть-то…　

— Отчего зазорно?　

— Дело-то наше подначальное… Ну, да што ж, посидим, всё будто конпания, — ответил он, слегка присаживаясь на скамью и точно опасаясь, что при малейшем неосторожном движении его она рассыплется. — Знать, по делу к нам заглянул, сударь? — спросил он. — Уж не Анисим ли Матвеич мучит тебя, а?　

— Какой Анисим Матвеич?　

— Корольков, што ль, пишется-то он… мы-то его, признаться, Зажорой кличем боле… Зажорой все зовём.　

— За что же вы его Зажорой прозвали? — полюбопытствовал я.　

— А бог его знает! Как тебе скажешь, за што какую кличку на мужика мир повесит? Теперича меня вот взять; сызмальства, почесть, стали Корчагой кликать… Корчага да Корчага, ну, и подь вот — доспрашивай, за што и про што в Корчаги произвели!.. — с добродушной иронией пояснил он. — Так уж исстари повелось; вот и Анисима Матвеича окрестили Зажорой и зовём теперь: Зажора да Зажора!.. Оно, коли вправду-то сказать, так, пожалуй, што кличка-то эта и по шерсти ему: заедливый человек.　

— Неуживчивый? — прервал я.　

— Не-ет! Пошто грех на душу брать, худое-то говорить про него: уживчивый, из миру его клином не вышибешь; а так это, кормилец, обсказать бы тебе, ненатуральной, ровно, человек-то…　

— Помешанный, што ль, по-твоему?　

— И этого не говори: в уме мужик, как есть в полном разуме.　

— Так чем же он, по-твоему, не натурален?　

— А так бы тебе, батюшка, обсказать надо, — начал он, заикаясь, — што не за своё, ровно, дело берётся. Теперича возьми ты мужика, к примеру, меня возьми, — ну, мало ли что где деется, а? Ну, и видишь в ино время, чего таить, што оно и не так бы следовало, не по порядку будто клин в ино место вбит, да ведь чего ты доспешь! Не с тебя