Избранное - Николай Иванович Наумов

разговору-то было меж нас… Он ведь, Анисим-то Матвеич, признаться тебе, свойственник мне доводится; и не близка родня, а всё как бы обидно. Мужики-то теперь, со слов-то Ивана Афанасьича, на меня, слышь, налегают. Ваш род, говорит, такой: смутьян на смутьяне; тревоги-то, говорит, и нам, и начальству от вас не обобраться. Да я-то, говорю, мир честной, при чём же тут? Ты, говорят, коли видишь, што в мужике кружение пошло, должен бы унимать его, не допущать до всякой-то думы. Оно точно, чего говорить, я и видел, что с ним ровно чего-то неладно деется, да полагал, што дума-то эта у него с горя пошла.　

— С какого же горя?　

— Обида будто маненькая встрелась ему: две девки у него дочери и, не потаясь скажу, загульные. Одна-то, Авдотья-то, меньшая-то, родила, слышь, в ланском году. С целовальником снюхалась и, так бы сказать, от дому отбилась. Целовальник-то, вишь, женатый, с женой-то живёт несовместно, жена-то в городе у него при доме, а Авдотья-то здеся, кабы заместо супружницы — хозяйство у него при кабаке-то блюдёт. Ему бы, Анисиму-то Матвеичу, где бы поучить дочь-то, порядку наставить, а у него, вишь, рука не вздымается, а поперёк-то, вишь, на сердце ложится. С энтого боле, полагаю, и кружение-то у него пошло, а мужики-то вот на меня несут, пошто я не блюл. А я, прости ты меня, Господи, хоша бы знал и видал, чего у него на уме! — произнёс он, разведя руками. — Диво! Вижу, што скучает человек, людей сторонится, особливо как Авдотья-то родила, да пошёл это говор да толк на деревне. Ну, чего же, думаю: известно — отец, сердце-то болит, поди! Ну, так это и шло время… Только однова это, летом ноне, и поднялась гроза — страх божий, какая: по небу-то словно сполох от молоньи-то шёл. Только вдруг это, слышим, кричат на деревне: «Анисима громом убило!». Почесть, старый и малый сбежались к избе-то его: видим, как стоял он на дворе, обтёсывал, это, бревно, так тут и лежит у бревна-то замертво… Храни его Бог, как он топором-то исшо не повредился. Спужались, было, сначала-то, думали — убило его, только нет, глядим — дышит ровно. Ну, тут кто говорит, што парным молоком отпаивать надо его, баб-то посылают коров доить, а то и невдомёк, што скот-то в поскотине ходит. Другие велят парным коровьим помётом обложить его, — молонью-то будто помётом из человека вытягивает, а кто твердит, штобы в землю Анисима-то по шею закопать, — скорей-де отойдёт он… Ну, и староста Мирон Антоныч на том же стоять стал, штоб закопать его в землю. Принесли это заступы, начали яму рыть, а он и стал очунять будто. Притихли, ждём, чего будет. Дочки-то его тут же стоят, воют над ним, ну, уняли их: не пужай, мол. Ну, видим — это, глаза открыл, озирается… «Слава тебе, Господи!» — думаем… Водицы ему из ковшичка дали холодненькой, попил и словно будто в память вошёл, — приподнялся это, сел на бревно-то… Мы и говорим ему: «Пошёл бы ты, Анисим Матвеич, да прилёг, скорее бы, может, отдох!..».　

— Посижу, говорит, не нудьте.　

— Ну, сиди, мол, што ж; слава Богу и то, што отдох, отпустил Бог душу на покаяние.　

— О-ох, говорит, други, отпустил Господь мою душеньку, да никак не к добру; лучше бы, говорит, помереть мне.　

— Окрестись, говорим, Анисим Матвеич, в уме ль ты? Сейчас только замертво лежал, да сызнова смерть накликаешь на себя! Аль, говорим, разум-то у тебя отшибло? Што ты, одумайся, говори слава Богу, што Господь у тебя веку не отнял!　

— Лучче бы, говорит, глазоньки-то мои закрылись, а не глядели бы боле на свет-то божий, лучче бы!.. — твердит он. — Быть, говорит, большой беде над нами, многогрешными; быть, говорит, други, такой беде, што мёртвьм-то позавидуешь! И начал это креститься да вздыхать. Народ-то тут, братец мой, и поиспужался, особливо бабы-то, и в плач было ударились… Ну, уняли их, допытываем его, с чего бы над нами беде быть, с чего он непутные слова говорит, только на думу народ наводит… И староста это, Мирон Антоныч, мужик толковый, в полном качестве, и говорит ему: «Подь, говорит, Анисим, сосни; никак, говорит, тебя, сердешного, стряхнуло небесным-то сполохом».　

«Встряхнуло, говорит, точно», — Зажора-то отвечает ему.　

«То и есть, говорит, што встряхнуло; а ты подь-ка, приляг, отдохни; сон-то, говорит, в разум человека вводит, коли его и встряхнёт в ину пору! Иди-ко», — говорит.　

— «Не пойду, — Зажора-то твердит. Потому, говорит, на меня ангел божий заповедь наложил — сказать крещёному люду, што много слёз прольёте вы, што горем, что горой, придавит вас».　

«Где ты его видел-то?» — спросил староста.　

— На небе!　

— Мы так это, батюшка, как сказал он это слово, ровно ужаснулись, и не того, штобы неподобное чего говорил он, а чудно всем стало, што Анисим-то, мужик умный, степенный, ни в чём не замеченный и на слово-то не шибко бы бойкой, вдруг экую беду заговорил! А што, мол, как и взаболь тряхнуло его божьей-то милостью? Ну, и опаска взяла. С одной стороны, и жаль его стало, а с другой — опасно: как-никак, а уж коли не в здравом уме человек, стерегись!.. А староста всё его допытывает: при каком он, стало быть, случае ангела-то божьего видел?　

— А тесал, говорит, я, други, бревно, как гроза-то настигла, — Анисим-то отвечает, — мне бы идти, говорит, надоть в ту пору в избу, — а я думаю, что ж, ведь не глиняный я, дождём не размочит… Штоб время-то не терять, взял это　бревно-то, подтащил под навес и тешу… Только вдруг как гром-то ударит, говорит, плехнула молонья-то, я и лба окрестить не успел, так и замер, так и замер, говорит, вижу только искры-то, словно вот от пожарища, так и ходят, так это и крутят около меня, а ангел-то божий, весь кабы в огне, говорит, метёт это по небу и приговаривает: «Смету, говорит, с земли-то всякую неправду, и судей неправедных, и кабашников!». И пошёл это Зажора припевать в ту пору, кабы со слов-то ангела, неизбывное, и пошёл: «И горе будет вам, говорит, и мор, и глад, и всякие болести»… плёл, плё-ё-ёл он тогда, што и не перескажешь! С диву мы только дались, слушая его: кто это охает да крестится, а другие, што потолковей, только головами покачивают…