Избранное - Николай Иванович Наумов

— И никто из вас не спросил, законно ли это, а?　

— Мужик бы тебе спросил! Э-эх, батюшка, видать далеко исшо то времячко, когда мужик тебя пытать начнёт, чего у него по закону просят, а чего сверх закона! Ты погляди теперь, сколь с нас этих поборов идёт — и не сочтёшь: подушной-то с оброком с тебя по раскладке-то семь аль восемь рублёв на душу придётся, а ты пятнадцать аль двадцать рублёв с души тяготы-то несёшь, и всё, чай, более на чужие карманы… А про плакаты упомянуто, што я плакатами его попрекнул? — спросил он.　

— Нет.　

— Ну, вот и на плакаты тоже сколь мир денег передавал, стра-асть.　

— А что это такое — плакаты?　

— Бог его ведает, батюшка; мы так и не видывали, какие они! Говорили тогда, што плакаты выходят, што законы экие пишут — плакатом зовут; што у кого-де будет плакат в руках, так уж того без причины не моги шевелить… Ну, и платили! Лестно было всякому закон-то экой иметь. Вишь ведь, сторонушка-то у нас дикая, до закону-то не скоро доберёшься в ней; ну, мужики-то и полагали, што уж коли закон-то будет в руке у тебя, так уж житьё-то особливое пойдёт, не в пример. Опосля только спохватились, што подвох это был один! Ну, да чего ж… помотали головой, да и плюнули: сколь, мол, собаку ни корми — всё голодна! Чего ж это, стало быть, писали-то тебе про меня, родимый, скажи мне, коли того ты не знаешь да другого не ведаешь? — спросил он.　

— Писали, что будто бы ты ангела видел…　

— А-а, написали же! Я думал, што и этого уж нет у тебя. Видел, родимый, видел; было мне энто видение, удостоился, и глас был! — утвердительно качая головой, произнёс он.　

— Какой же глас-то был тебе?　

— Ужасти подобный, родимый, не человеческий глас! Вижу, летит это по небу сила-то небесная, гляжу я на неё и не верю глазам-то… и вся-то она в полыме была, вся-то блестом　блестит. «Горе, говорит, будет живущим на земле, кто Бога и правду забыл!.. Смету, говорит, с лица земного и судей неправедных, и лиходеев, и блуд творящих!»… А сама-то, это… так и метёт, так и метё-ёт, кормилец.　

— А чем же мела-то?　

— Метлой огневой, метлой, словно как бы снопом!　

— Какой же из себя-то был ангел-то, расскажи мне толком…　

— Огневой, говорю тебе; ужасть была глядеть-то!　

— А не померещилось ли тебе, старик?　

— Не греши, родимый; стар уж я экие шутки шутить, стар! — укоризненно произнёс он, качая головой. — Я вина-то и отроду почесть в рот не брал, — с чего бы мне мерещиться-то стало? Шестьдесят семь годов уж мне, родной, — стать ли грешить-то на склоне лет, и себя-то, и людей морочить? Видел, батюшка; видение это было мне, грешному, удостоился! — произнёс он глубоко убеждённым тоном, и в серых серьёзных глазах его отражалось столько искренности и прямодушия, что нечего было и думать разубеждать его.　

Он верил, верил искренно в свою галлюцинацию, так мог ли кто поколебать в нём эту веру, составлявшую для него в скорбной страдальческой жизни, может быть, единственную отраду и единственный источник, в котором он черпал нравственную опору для себя.　

— Не шёл я пророчить, родимый, — снова начал он после минутного молчания, — я свою только душу да совесть блюл; а коли стали вынуждать меня — не смолчал, и накликал, вишь, беду на себя! — произнёс он.　

— Кто же вынуждал тебя, старик?　

— Миряне на смешки всё поднимали, батюшка. Всё говорили, вишь, что ум у меня пошатывало. Ну, я и стал им говорить, што от ваших делов непотребных хошь какой ум пошатнётся! А как заговорил про дела-то их, так и нелюбо стало, — к попу повели.　

— К попу-то зачем же водили тебя?　

— Увещать… в обмане уличить хотели! Тот на меня накинулся… Да мало ль греха-то, родимый, было со мной, э-э-э! — протянул он, махнув рукой — Ну, тут и порешили меня в волость посадить.　

— Кто же порешил-то?　

— Писарь, голова — Иван Афанасьич… ведь цело следствие, сердешный, о ту пору надо мной-то было, судили!　

— Как судили?.. Какое же имели право судить тебя?　

— Миром судили! Сначала-то присудили было постегать, да вишь — из лет-то вышел… Голова заступился, ну и решили в волость запереть да отписать начальству, пущай-де за бунт судят, потому он начальство корил.　

— А ты точно корил начальство?　

— Корил, не таюсь!　

— Чем же?　

— Неправдами ихними, непотребством, чего таить-то, батюшка! Ну, снимай с меня голову, суди! Похвалишь разве, што ль, коли вышнего чина люди, заместо того, чтоб мужика научить по закону жить да правду блюсти, въяве-то торгуют ей! Какой ты ни будь мошенник, какой ты ни будь вор, да коли ты денежный человек, то завсе сух из вод выйдешь… Чего же, милый, ведь глаз-то не завяжешь у людей; все это видят да только молчат… а ведь молчат, молчат, да придёт пора — и взворчат. А от кого теперь на мир блуд идёт, скажи-ка? — спросил он, заметно всё более и более воодушевляясь.　

— Ты больше меня знаешь, старик, — ты и скажи мне, от кого…　

— От них, батюшка, от вышнего чина людей, знай! Ты гляди, чего у нас деется: сколь этих девок, честных отцов дочерей, на блудную-то дорожку вели… Разве не болит сердце-то, а? Мужик-мужик, батюшка, и тёмный человек, да ведь душа-то в нём есть, как и у всякого другого человека; тоже о детище-то своём болит, поди. Где подарочком да улещениями, а где и силком берут… Ну, стать ли это, ты вот чего скажи мне, батюшка, осуди — путно аль нет говорю я. Вот в деревне Куземиной крестьянин есть, Пуд Власыч Жабин; дочка у него была неповинная греху, ну, сманили её к исправнику, сманили! Ну, известно, дитё исшо было, — какой у девки разум? На перстенёк, может, позарилась, а грех-то и не пройди ей даром: увидела как она, што живот-то пучить стало, спужалась да и сунула голову-то в петлю.　

— Удавилась?　

— Захлестнулась сразу!.. Ну чего