Избранное - Николай Иванович Наумов

с грохотом ринулась вниз, увлекая в своём падении гигантские ели, глубоко пустившие в расщелины их свои корни. Довольно крутая дорога в гору, на которой стоит улус, вилась зигзагами. Пенистый наносный грунт её был глубоко изрыт весенними дождевыми потоками, обнажившими толстые серые корни елей, росших по уступам горы.　

Иногда среди дороги выдавался громадный гранитный камень, преграждая путь, и его нужно было объезжать на крайне узком пространстве, причём малейший неосторожный поворот колеса грозил падением телеги, а может быть, и лошадей, с этой страшной крутизны вниз, в пенящиеся волны Кандалепа. Поднявшись в гору, я пошёл пешком узкой просекой среди сосен, елей и пихт. Усталые, взмыленные кони тащились сзади, плохо повинуясь и понуканиям ямщика, и хлопанью бича его. Через полчаса ходьбы просека постепенно стала редеть,　и предо мною раскинулась широкая поляна, тянувшаяся по всему протяжению горы, застроенная чистенькими одноэтажными домиками в два и три окна, обнесёнными досчатыми заборами и хозяйственными пристройками. Это и был О…ский улус, носивший только нерусское название, но не отличавшийся своим наружным видом от русской деревни.　

Хозяин квартиры, в которой я остановился, — красивый, высокого роста мужчина средних лет, одетый в казакин толстого чёрного сукна, — приветливо встретил меня и ввёл в чистую просторную комнату, бедно обставленную деревянными некрашеными стульями, по-видимому, домашней работы. Более всего поразило меня в убранстве комнаты то, что деревянный поставец, стоявший в левом углу комнаты, вместо посуды наполнен был книгами. Между романами Дюма, Поля Феваля и других, тут было несколько нумеров, значительно уже потрёпанных, журнала «Современник», несколько разрозненных томов сочинений Белинского, «Мёртвые души» Гоголя и полное собрание сочинений Островского. Я не верил своим глазам, чтобы в инородческом улусе, затерянном в горах Алтая, можно было встретить «Современник», сочинения Белинского, Гоголя и Островского.　

Вслед за ямщиком, внёсшим в комнату мои вещи, вошла молодая женщина, весьма некрасивая собою, с выдававшимися скулами и узенькими враскос глазами, обличавшими её татарское происхождение. Накрыв стол чистою скатертью, она поставила на него поднос с чайной посудой. Вслед за нею вошёл и сам хозяин, неся самовар.　

— Эти книги вам принадлежат? — спросил я его, указав на поставец.　

— Все мои, сударь… за малым разве исключением, — ответил он.　

— Вы, вероятно, любите читать? — спросил я, пригласив его сесть и напиться со мною чаю.　

— Скука в иную пору одолевает, сударь, особливо по осени, — ответил он, приставив стул к столу и развязно присаживаясь на нём. — Ну, и почитаешь… для времяпровождения, оно всё же заместо развлечения служит… Иная книга даже очень забавная…　

— Вы что же, крестьянин?.. или…　

— Мещанин-с, — прервал он меня. — Я-то, собственно, сударь, происхожу, доложить вам, из воспитанников военно-ойротского отделения… из кантонистов. По упразднении этих рот я, как не пожелавший остаться в военном ведомстве, приписался в К-е мещанином. Человек-то грамотный-с… с почерком пера, я сразу нашёл себе занятие. Спервоначалу-то в писаря пошёл к бывшему исправнику, потом несколько лет у　господ заседателей в писарях служил… да вот лет десять назад женился. Тесть-то мой инородец, но уж сыздавна обрусевший, принял меня в дом, а теперича хозяйство предоставил в моё распоряжение и, благодаря бога, живу-с!..　

— Чем же вы занимаетесь здесь, хлебопашеством?..　

— Не-ет-с! Несвычное для нас дело, — ответил он, принимая налитый стакан чая. — Пасеку имею, более десяти колодок… Торгую мёдом, воском, скотина водится… Окромя того-с, в трёх инородческих волостях письмоводство заместо писаря веду, двести рублёв в год за это получаю; оно и ладно. Да окромя сего здесь живёт бо-о-огатый инородец, Назар Степаныч Куртегешов, может, изволили слышать когда…　

— Да, слышал.　

— Так я вот у него теперича все счёты веду, заместо как бы бугалтера; тоже рублёв сто перепадает в год, и колочусь… Назар-то Степаныч всё справлялся, когда вы прибудете, и просил беспременно дать знать ему…　

— Зачем?　

— Представиться желает вам!.. Он со всеми, почесть, господами чиновниками в очень даже коротких отношениях живёт; очень они его уважают!..　

— За что же уважают так его?..　

— Оно, если доложить вам, сударь, по правде, то первей всего, известно… за капитал, — с иронией произнёс он, откашливаясь в ладонь левой руки. — Церковь теперича Назар Степаныч построил здесь… своим иждивением… медаль золотую на шею получил. Человек с властью…　

— С какою же властью?　

— А так доложу вам, что малозначущему субъекту и добро может сделать, и зло сотворить… Крупный человек-с, при всём своём натуральном невежестве, потому он и в Господа Бога верует, и одновременно шайтану жертвы приносит…　

— Как же это? Ведь он христианин?..　

— Так точно-с. Но ежели теперича он захворает, — а хворает он вчастую по приверженности своей к запою, — то первым делом сейчас это исповедается и причастится у русского священника, а ежели это не поможет, то пошлёт гонца в тайгу за шаманом: «Камлай, говорит, какую шайтану жертву надоть, чтоб передохнуть мне дал?». Тот и камлает над ним. Они ведь, все эти крещёные инородцы, сударь, сколь их ни есть, только по званью христиане, а по естеству как были язычники, так и остались ими. Иные из них ведь по два раза крестятся, да и в третий не прочь…　

— Не может быть!.. — сказал я, удивлённый подобным открытием, так как был вполне убеждён, читая отчёты о миссионерской деятельности, что насаждение христианства между　алтайскими инородцами зиждется на твёрдом упрочении в среде их основных догматов православия.　

— Извольте, верьте или нет, власть-воля ваша, а это так точно: я даже самолично знаю некоторых инородцев, что по первому крещению он наречён Иваном, а по второму Фёдором.　

— И это открывается впоследствии?　

— Вчастую-с…　

— И не влечёт за собой никаких последствий двоекрещенцам?..　

— Младенцы ведь они… неповинные в понимании-то своём, сударь… чего ж с них взять?.. Судите их за это, что же толку-то будет, коли он одно и понимает, что новая вера в том только и заключается, что его в воде покупают… да вместо имя его Анахалия или Едзина назовут Иваном или Фёдором. Износит, например, инородец рубаху, зипун, сапоги или шуба ему понадобится — и идёт к миссионеру или какому-нибудь священнику: «Крести меня, бачка, да давай рубаху, шубу; зима, говорит, подходит… холодно… стужа». Ну, и крестят его… и получается христианин.　

— Отчего же в таком случае священники не наводят предварительно справок друг