Избранное - Николай Иванович Наумов

Хозяин, вместо ответа, слегка махнул рукой и, отвернувшись в сторону, улыбнулся.　

— Вы, должно быть, хорошо изучили здешний край и порядки? — спросил я, поняв, что он, вероятно, не без причины умолчал на последний мой вопрос; — позвольте узнать ваше имя и отчество?..　

— Никита Васильев Ерёмин, сударь, — произнёс он, привстав со стула и слегка откашлявшись в ладонь левой руки. — Понагляделся, сударь… многое прозрел, разъезжая по тайге с господами чиновниками, — ответил он после непродолжительного молчания. — Да и за энто время, как поселился здесь, тоже не без наблюдения был. Любопытного довольно-с… Жаль, даже очень жаль инородцев! Свояки ведь теперь мне доводятся по жене-то, — с иронией добавил он. — Хороший они народ, сударь, если разобрать их по качествам ихним, особливо черневые татары, или теленгуты, как зовут они себя… С ними ежели дело какое вести, сударь, то записей не надо иметь: ежели он взял у вас копейку, так он в десять лет не позабудет своего долга, и поминать ему не надо, сам привезёт. Только разорённый уж народ… нищие!..　

— Кем же разорены?　

— Мало ли около них, сударь, капиталов нажилось и по сю пору наживаются…　

— Купцами?　

— Все по малости около них руки-то греют, — уклончиво ответил он. — Иной раз, сударь, доводится мне в городе бывать. Есть там мне знакомый учитель уездного училища, Михайло Микитич, может, не изволите ли знать. Газеты он мне даёт читать, «Голос» и «Северную почту», ну и книжками снабжает, что поновей… читаю их. Многое иногда пишут в них, что деется на белом свете, и не смеха ради доложу вам: так и хочется в ину пору все энти здешние порядки в газетах прописать, да потом опосля того пораздумаешься, так даже стыдно станет от энтакой затеи…　

— Почему же стыдно?..　

— Кто я?.. — весь вспыхнув, спросил он. — Мещанин, кантонист бывший, и теперича вдруг насмелюсь… в газетах писать. Статочное ли дело… посмеянье одно будет.　

— От кого же посмеяния-то вы ждёте?..　

— От тех же господ писателев… на смех, поди, и подымут… Да подумаешь, так и то сказать надоть: не приберёшь, с чего начать… А уж очень бы эти порядки следовало пропечатать… Совсем теперь гиблый край, сударь, становится… Ведь, как мухи, с голоду инородцы эти мрут, и всё потому, что их обирают и ни от кого защиты им нет… Ведь теперича иной раз, — сказать вам по совести нужно, — весь звериный улов инородца… рублёв, может быть, на сто, на полтораста, коли не более… за долг отбирают… который он уже в десять раз, может, выплатил. Не обида ли!..　

— Это купцы так упражняются?..　

— И купцы, сударь… и зажиточные крестьяне пользуются, и господа чиновники маху не дают.　

— И те обирают даже?..　

— Дочиста, случается…　

— Расскажите, пожалуйста, под какими же предлогами они обирают их…　

— Я бы, сударь… того-с… с полным бы удовольствием… только-с… — начал он, спохватившись о своей неосторожности, и, весь покраснев, замялся… — Я… я… немножко того-с… стесняюсь… — забормотал он; потому, сами изволите знать… человек я маленький, ничтожество… Если теперича донесётся до кого, что я такую хулу, поношение, можно сказать, кладу… долго ль смять меня, раздавить, как червя-с… — говорил он, поминутно кашляя в руку и стыдливо потупив глаза.　

— Вы боитесь, что я буду нескромен? — прервал я, желая вывести его из неприятного положения.　

— Не то чтоб-с… а более для ограждения.　

— Будьте спокойны: всё, что вы скажете мне, останется между нами… Я вам должен быть благодарен ещё, что вы делитесь со мной своими наблюдениями над этой мало кому известной жизнью…　

— Точно-с… совсем глухая сторонушка, — прервал он, робко взглянув на меня, как бы желая проверить, насколько искренно моё уверение о сохранении в тайне его рассказа. — Совсем глухая-с!.. — повторил он, оживляясь. — Кого понесёт в наши горы, где и дорог-то нет, и поесть-то порою нечего, глядеть, чего деется в них, как живут эти дикари теленгуты… А живут они жалости подобно!.. А кто и заедет если к ним, так боле для того, чтоб обобрать их… Все ведь инородцы имеют большую приверженность к вину, сударь. За рюмку вина он готов отдать всё, чего у него есть, и скотину, и жену, коли хочешь!.. Вином-то торговать у нас в Алтае законом не допускается; даже в деревнях-то поблизости к улусам запрещено кабаки открывать, чтоб оградить тем инородцев от пьянства и вместе разорения, а господа чиновники, где бы строго следить за этим и преследовать других, сами вино провозят да торгуют им…　

— Неужели исключительно для торговли вином они и ездят в горы? — прервал я.　

— Не-ет-с, как это можно!.. Это делается благородным образом, сударь, на высший манер! Определится, например, господин чиновник на службу… участковым заседателем или исправником и приедет сюда. Первым делом для того, чтобы поправиться, он едет в Чернь к инородцам, будто бы вырешать накопившиеся дела. Подберёт себе толмача из инородцев… переводчика, как бы сказать… из опытных в этом деле… Есть тут таких инородцев человека три-четыре, бога-а-ты теперь уж. Толмачеством и нажились… И первый Назар Степаныч начал с того, что был толмачом; с этого ремесла и жить пошёл… Купит себе господин чиновник вёдер пять спирту, и едет! Приедет он в улус — разошлёт оттуда нарочных по всем ближним улусам с вестью, что, дескать, чиновник приехал, так пускай башлыки явятся. А башлыками в улусах называются люди, выбранные обществом, как и в русских волостях старшины или головы; в башлыки уж всегда выбираются самые зажиточные инородцы. Известное дело, башлык приедет не один: он захватит с собой и других зажиточных одноулусников, и все они приедут на поклон к чиновнику не с пустыми руками: кто двух-трёх собольков привезёт, лисичку, иногда и чернобуренькую, белочек, хорьков по пяти, по десяти шкурок. Приедут, поклонятся, поднесут гостинцы, вот чиновник-то им, будто в благодарность за гостинцы, и даст по рюмочке спирта… А рюмочка-то эта их разлакомит… Выпьют они и запросят по другой… И он им по другой. Как по другой-то они выпьют,　их и разберё-ё-от… Они и полезут: дай им по третьей… Он их, известно, прогонит… В эфту-то пору толмач и шепнёт им, что «у барина вина мно-о-ого, но только для себя бережёт… Пожалуй, говорит, если подарите меня, то я попрошу