Избранное - Николай Иванович Наумов

ли, что они собирали деньги на шитьё царской одежды и на плакаты, но они говорят, что ты лжёшь, что ничего подобного никогда не было, что если бы были подобные поборы, то были бы и мирские приговоры, так как ни одна копейка не может быть взята с крестьян без мирского их приговора!　

— А-а-а! — протянул он, и на губах его, чуть ли не в первый раз с тех пор, как я увидел его, мелькнула улыбка. — Неуж все отпёрлись? — спросил он.　

— Все… Я затем тебя и позвал, чтоб ты уличил их, доказал им, что всё, что ты ни говорил про них — правда; докажи им!　

— Это им-то доказать? — спросил он, ткнув пальцем по направлению к голове, писарю и Степнову.　

— Ну да, им…　

— Не докажешь, батюшка! — и он махнул рукой.　

— Почему же?　

— Кабы совесть у людей была, так куда бы исшо ни шло, можно бы потрудиться побудить её, а уж у них про совесть-то, родимый, давно слыху не слыхать; чай, и место-то, где лежала она, мохом заросло. Правду аль нет говорю я, Иван Афанасьевич? — спросил он, впившись в него своими серыми, ясными глазами.　

— Говори, говори, послушаем!.. Порочь! — ответил тот, не глядя на него.　

— Ну, брат, Иван Афанасьевич! Одно я тебе скажу, сердешный старичок, што заплаточки-то из пороку тебе уж и нашивать некуда: весь ты ими увешан с головы до ног, не гневись!.. Глянь-ко ты мне в глаза-то…　

— Нешто не видывали тебя?　

— Да гля-я-янь, не укушу ведь!　

— У тебя и зубов-то нет, да кусаешь-то больно, нечего доброго говорить про тебя, спасённый человек! — ответил Иван Афанасьевич, искоса, с презрением посмотрев на него. — Ишь ведь, ты сам людей во всём укоряешь, о божьем　слове да заповеди язык-то чешешь, а путное ли ты дело затеял теперь: взводишь напраслины и на мир, и на людей, что в трижды чище тебя?　

— Не ты ль это чище-то меня?　

— Не возьму я внимания урекаться-то с тобой, знай!　

— О-о!.. Ну, чего же поделаешь… известно, ты вышнего звания человек, где ж нам с тобой равняться! Ты вон в суконном халате ходишь, да чиновникам баб и девок подводишь, — исшоб не почётный человек!..　

— А ты помолчи лучше, Анисим Матвеич, ой помолчи!.. Неровен час — худое-то слово про начальство сказать.　

— Аль, думаешь, ответа боюсь?　

— Неопасливый, чего говорить, знаем!　

— Ох, Господи, Господи! Што этого уреканья-то меж людьми, и не слушал бы! — вздохнув, произнёс голова и провёл ладонью правой руки по усам и бороде.　

Писарь стоял молча, относясь, по-видимому, совершенно безучастно к происходящему. Крестьяне-свидетели молча сидели на лавках, понурив головы и избегая, по-видимому, глядеть и на Ивана Афанасьевича, и на Зажору.　

— Што ж вы, обчественники, — обратился вдруг Зажора к крестьянам-свидетелям, — сидите, словно вас морозом пришибло? В избе-то ведь тепло; промолвите словечко, скажите его милости: аль неправду я говорю, што с нас сбирали деньги на царскую одёжу да на плакаты! Аль Иван Афанасьич не спустил в карман мирских денежек; а как опись вышла, не перевёл всю скотинку к писарю? Не грех ли вам, други, глазами-то половицы считать, а-а? Очнитесь, живые вы люди, аль нет?　

— Говори, вишь, всё, чего ему хочется… не… криви совестью, а? — произнёс, усмехнувшись, Иван Афанасьевич, посмотрев и на голову, и на писаря, который улыбнулся при этом; а голова покачал головой и глубоко вздохнул.　

— Што ж, ответьте ему, братцы, чего ни на есть! — произнёс Иван Афанасьевич, обратившись к крестьянам-свидетелям. — Я тут стою, — обвиняйте!　

— Чего уж теперь прошлое переворачивать, Иван Афанасьич! Было время, трясли его, да ничего не вытрясли! — со вздохом ответил один из свидетелей, пожилой уже крестьянин. — А только надо бы сказать, что совсем занапрасно Анисима-то Матвеича под следствие подвели, да в волости-то содержали: ничего худого-то не было от него… Што болтал будто, да мало ли кто чего болтает на миру, и пиши про всех?　

— Значит, по-твоему, на него напрасно донесли? — спросил я.　

— Занапрасно, батюшка, чего уж таить теперь…　

— Отчего же вы не вступились за него, если знали, что его напрасно обвиняют, а?　

— Тёмные мы люди, кормилец; может, и закон так велит… как ты впуташься-то? — отвечал уже другой свидетель. — Наше ли это дело.　

— Ты писал донесение? — спросил я писаря.　

— Я-с!　

— Ты сам производил дознание?　

— Никак нет… Голова приказал, — бойко ответил он.　

— Скажи-ко лучше — тестюшка! — вмешался вдруг Зажора, обратившись к писарю. — Все-то вы грибки из одного кузова. «Голова»!.. Вот он голова-то стоит… только место топчет да печать коптит. Скажи на свою голову приложить печать, — сейчас приложит. Ты всё с тестюшком дело-то вертишь, знаем, а как ответ спросят — и за спину головы прячешься. Он всё, твоя милость, писал это!.. Доносами-то застращивал всех тут, штоб глаза и обчеству, и начальству отводить, что, вишь-де, порядок блюду. А вот разнял бы ты их с тестем-то, так гляди бы как кафтаны не только по швам, а и по целому месту пороться пошли бы у них. Сознайся, што фиток-то задним числом подделал, как опись-то тестю пришла! Ну-ка, говори, сколько ведер вина-то обчеству выпоили, чтоб крестным-то целованьем закрепили рукоблудство, ваше, а-а?　

Писарь стоял красный, как рак, но мужественно глядел на меня, стараясь даже не мигнуть.　

— Слышишь, чего говорят про тебя? — спросил я.　

— Слышу-с! — ответил он. — Я войду с особым прошением и потребую формального следствия, ваше благородие, и проверки всех этих выводов, как касающих моей чести.　

— Не пода-а-ашь! — ответил Зажора. — Только спихнёт тебя с писарей-то, так хвост-то длинней версты за тобой потянется, не думай!.. Теперь-то все молчат, потому говорить-то опасаются, а тогда ведь, брат, ртов-то не завяжешь! И прыток козёл, да не на всякую горку вскочит… Не пода-а-ашь! Не больно храбёр; на пакости-то только мастер! Но што же, тестюшка, зятенька-то не выручишь? Промолви словечко!.. Ишь он, сердешный, подрумянился-то, словно в баньке побывал! — насмешливо произнёс Зажора, обратившись к Ивану Афанасьевичу.　

— Наговоримся исшо с тобой, не ушло время-то!..　

— А-а! С духом соберёшься… Ну, что ж, подавай тебе Господи подспорья! Теперя