Избранное - Николай Иванович Наумов

правду. Эти люди — воплощение гласности, задушенной в народе бюрократическим произволом. Однажды подобный дурачок, которого удостоило беседой важное лицо, пересыпая свою речь шутками да прибаутками, раскрыл перед ним крупное убийство, скрытое лихоимцем-следователем, и вывел массу злоупотреблений местной администрации, которые без этого случая наверное остались бы нераскрытыми.　

Дня через два после моего приезда в Клушино я вытребовал Зажору из волости, где содержался он всё время до моего приезда под строгим арестом, в камере, почти лишённой света и воздуха. К нему не допускали даже дочь, несколько раз приезжавшую для свидания с ним. Зажору доставили ко мне под конвоем двух сотских, — мера, принимаемая только относительно важных уголовных преступников, обнаруживавших попытки к побегу. Злоба к этому старику доходила до того, что его лишали даже питья и подавали ему затхлую тёплую воду, от которой, как выражался он, его «нутрило».　

Когда его ввели ко мне, он молча перекрестился и, поклонившись мне, остановился у порога, пристально гладя на меня. Наружность его была оригинальна. Исхудалое, бледное лицо было покрыто морщинами, точно мелко сплетённою сетью; тёмно-русая борода с густою проседью прядями падала на грудь; широкий, низкий лоб был покрыт, точно шапкой, густыми всклокоченными волосами, к которым гребёнка прикасалась, по-видимому, весьма редко. Глубокая, прямая морщина, лёгшая между бровей, придавала лицу его суровосерьёзное выражение, которое, вероятно, не сглаживалось и улыбкой, если улыбка когда-нибудь озаряла лицо этого старика; выражение это смягчалось отчасти голубыми, спокойными и ясными глазами старика. Невозмутимо спокойная фигура его инстинктивно подсказала бы каждому, что этот человек сознаёт свою глубокую правоту и далёк всякого страха какой бы ни было ответственности.　

— Здравствуй, старинушка! — сказал я.　

— Здравствуй, батюшка, — ответил он, снова поклонившись мне, — будь-ко здоров!..　

— Садись-ко, побеседуем, — пригласил я.　

— Уволь уж, батюшка, от энтой милости, не сяду! — решительно ответил он.　

— Отчего же не сядешь?　

— Насиделся уж в клетушке-то; постоять-то, пожалуй, и рад теперь. Подрасту исшо, может, коли годы-то не ушли, — с насмешливым оттенком в голосе добавил он.　

— А давно уж ты сидишь в волости-то?　

— Утеха ведь, батюшка, старым-то костям, коли до места доберутся: сколь ни сидел бы — не ропчу. «За чем пошёл, то и　нашёл», на миру-то говорят. Кабы путные речи говорил, так не посадили бы; ну, а коли задумал под старость околёсную нести, так уж, сколь бы терпка ни была путинка-то, оглядываться не след!　

— Какую же ты околёсную-то нёс, а?　

— Ведь тебе уж, чай, описали, батюшка; недаром же, поди, приехал; в бумаге-то сказано, поди, так чего ж ты пытаешь меня? — спросил он.　

— В бумаге не сказано, что ты околёсицу нёс.　

— А-а! Не домолвились, верно!.. — с иронией произнёс он. Чего же тебе писали-то обо мне? Скажи, коли милость будет…　

— Писали, что ты народ смущаешь пророчествами.　

— Вишь какое дело затеял старый греховодник, а! — насмешливо произнёс он, точно будто относясь к какому-нибудь постороннему лицу. — А чем же сомущаю я народ-то, — писали аль нет? — спросил он после непродолжительного молчания.　

— Говоришь, например, что скоро миру конец…　

— Наткось, поди! — тем же тоном произнёс он. — А пишут, аль нет, за што Господь-то у них ответа спросит при сокрушеньи-то мира, а?　

— Нет.　

— Забыли вишь, а-а? Ну, коли они запамятовали, то я потружусь — доложу твоей милости, за што их рано или поздно найдёт Господь.　

— За что же?　

— За то, што утопли в грехе выше волоса на голове, што ни правды, ни совести ни в ком нет, — вот за што, батюшка, найдёт их Господь своим гневом! — серьёзным, слегка даже дрогнувшим голосом ответил он.　

— Уж будто ни в ком? — прервал я.　

— Ни в ком!.. Мужик её пропил, чиновник-то продал, — батюшка, не гневись за это слово моё, — а у купца и сыскони её не водилось!.. Бога-то все забыли, а святое имя его только в лживую речь без пути суют. Глянь ты теперь на собаку: тварь, а и та, коли корку хлеба стащит у тебя, то совесть у ней зазрит, — и хвостом-то она виляет перед тобой, и глаза-то отводит от тебя, словно вот стыдно ей в глаза-то тебе глядеть… А человек-то, батюшка, последний кусок у тебя урвёт, да тебе же в глаза смеётся, тебя же дураком обзовёт, што в обман дался. Так где же она, совесть-то? Укажи!　

— Ты это только и говорил крестьянам?　

— Говорил, уличал их, ну, и не понравилось, — правда-то ведь глаза колет… Вот и отписали, што бунтовщик!　

— А в чём же уличал ты их?　

— В непорядках, — в чём более-то уличишь нашего брата?.. Оглядись только кругом, во тьме-то нашей, так и забудешь и про божий свет, и возлюбишь тьму-то паче дня и солнца…　

— Ты грамотный? — спросил я, удивлённый складом его речи.　

— Нет, не умудрил Господь, батюшка, а любил вот, сызмальства любил, родимый, о божьем слове речь вести. Не праздно оно, это слово-то!.. Скажи ты мне, коли ты добрый человек, не погнушайся; есть Бог у нас, аль нет?.. — неожиданно спросил он.　

— Конечно, есть! — ответил я.　

— Есть? Стало быть, если Господь чего заповедал нам, должны мы исполнять его слово, аль нет? — пытливо посмотрев на меня, спросил он.　

— Должны.　

— Пошто ж мы не исполняем этого, а? Пошто мы втуне-то слово его покидаем, а? Вот Бог-то заповедал нам: не воруй, не блуди, не желай другу худа, а чего мы только не делаем? Неуж это порядок, а?　

— Ну, конечно, непорядок.　

— И все, кого ты ни возьми, презрели его заповедь! Ну, по-божьи ли мы живём, скажи?.. Коли ты видишь, к примеру, што слеп человек, заблудился, по-божьи ли ты сделаешь, коли поможешь ему на путину выйти, а?　

— По-божьи всякий обязан помочь ближнему.　

— По-божьи, стало быть, сделает он, коли правый путь ему укажет, а? — продолжал старик, всё так же пытливо глядя на меня.　

— По-божьи.　

— Так пошто же, батюшка, этого-то человека, што путь слепому указывает, в смутьяны-то производят, в узы-то заточают? Скажи ты мне, коли ты праведный человек! Ну, вот я повинен в этом грехе, — суди же меня! — и глаза старика