Избранное - Николай Иванович Наумов

засветились при этом таким тёплым, мягким светом, что мне невольно пришло на мысль в ту минуту, что, по всей вероятности, глаза апостолов и первых мучеников имели именно подобное выражение, когда они отстаивали перед своими гонителями высокие догматы правды и любви к ближнему. — Пошто ты, батюшка, крестьян-то наших допытывал, чего я говорил им, скажи ты мне? — неожиданно спросил он. — Неуж ты думал — я запираться буду да таиться, а? Нет, родимый, не отопрусь! Мужики-то наши не скажут тебе правды, а я скажу.　

— Отчего же ты думаешь, что мужики не скажут? — спросил я.　

— Опасливы!.. Всякий свою шкуру бережёт, а мне уж беречь её, батюшка, не приводится, — изношена! — насмешливо произнёс он. — Не долог мой век; коли и приведёт бог постраждить-то, не возропщу!　

— Да за что же ты постраждить-то собираешься, а?　

— За правду, батюшка; за божью-то правду ведь более, чем за зло, люди-то терпят, — тихо ответил он. — Ну, я и положил в уме: коли доведёт Бог крест нести, не убоюсь и всякому скажу её, каким хоть судом суди, не убоюсь! Не смущаю я народ, родимый, а про божье слово говорил ему; завяз он в грехе, што в тине, божье слово и крест в вине утопил! Ну, как ты его не попрекнёшь в этом?　

— Как в вине утопил?　

— Утопил!.. Пагуба вино это крещёному миру, пагуба, родимый! за вино он тебе всякую присягу примет, виноватого оправит и невинного загубит! Седой уж я человек, не к летам мне, батюшка, лукавить, не к летам и правду таить! Опиши-ка вот в бумаге-то своей, пошто им попустили за быка-то фальшивую присягу принять…　

— Кто же попустил?　

— Начальство!　

— Как так, расскажи…　

— Изволь, пошто не сказать!.. Вишь, родимый, людская-то правда какова: я вот бунтовщик, народ смущаю, а пошто они не написали, чем я смущаю народ-то, какими делами? Не они ли больше смущают его своими неправдами, а?　

— Кто же это они, старик? — растолкуй мне.　

— Кто они-то? — переспросил он. — Долго, батюшка, сказывать. Послушай лучше, какую я те притчу скажу! — уклончиво ответил он. — Жизнь-то мужичья што плетнём огорожена, — потревожь ты одно только звёнышко, качни его, так и весь плетень повалится; так и это дело. С мужика, родимый, не велик бы спрос, тёмен он. А большой, батюшка, грех — кто блюдёт его, да неправду из выгоды попущает, бо-о-ольшой тому ответ перед Богом! А што правду ль я говорю, — суди; живёт у нас здесь крестьянин Посылин, Фёдор Иваныч; голова-то наш племянником ему по матери приводится; так, сынок, слышь, у него, у Фёдора-то Иваныча, есть, — Севастьян Фёдорыч, такой-то непутёвый человек, што суди его Бог, а не я! Ну, вот однова в город на базар Севастьян-то Фёдорыч этот, поехал-то пустым порожьем, а вернулся-то с прибылью, ни мало не менее, как быка в поводу привёл. Ну, а в деревне, чего говорить, и сам поди знашь, што не только что живность, а сколь и волос-то у каждого на голове, наперечёт знают. Ну, мужики-то и спрашивают его, Севастьяна-то, где бог экую животину послал. Купил, говорит, на племя, за семь рублёв!.. Ну, купил, так что ж, давай бог боле. Ладно! Живёт бычок у нового хозяина да корм жуёт. Только деньков через пять, тебе, время и наедь к нам следствие: мещанин из городу, у которого Севастьян-то, стало быть на поверку-то вышло, быка угнал, со свидетелями, што бык этот точно его, и с явкой от полиции, што бык этот взаболь у него угнан. Заседатель-то наш наехал, и пошёл спрос да допрос. Видит Фёдор-то Иваныч, што сынку-то неминуче дело подошло, и давай из беды его выкручивать! Сколь, слышь, вина-то обществу выпоил, чтобы доказали под крестным целованием, што бык-то энтот его будто, Фёдора, што он велел сыну в городу его продать, а тот-де не продал, да назад привёл… И заседателю-то двадцать рублёв пожертвовал, штоб сынка-то его отстаивал. Ну, общество и показало под присягой, что бык этот Фёдора, что родился и вырос на его дворе, и крест целовали, и Евангелие.　

— И ты целовал? — спросил я.　

— Ослобонил Бог, не мешался я в энто дело, батюшка, сторонился от них, не кори меня этим словом, — обидчиво ответил он.　

— Отчего же ты, видя, что крестьяне поступают несправедливо, не остановил их тогда же, а?　

— Останови-ка пьяного-то, испробуй; аль бит не был?　

— Ну, чиновнику бы заявил.　

— Заявлял, батюшка, насунулся было, да и не рад стал.　

— Отчего?　

— Искровянил он меня, думал, и скулу-то мне своротит. Вот запиши-ко в гумаге-то своей, чего за правду-то с нашим братом деют! Я ж хотел от греха людей ослобонить, да я же и в доказатели попал, — со вздохом произнёс он. — О-ох, кормилец, душой и телом уж мы за правду-то стаивали, не навыкать… видали гоненья-то этого, ви-да-ли!　

— От кого же гоненье ты видел?　

— От кого? — повторил он, усмехнувшись. — Лихо замараться человеку-то, родимый, а уж раз на нём есть пятнышко, так уж кому бы про чего ты не говорил, ему всё кажется, что ты в его пятно метишь. Ну, и не люб… Молчи, потакай всякому, и всем ты мил на свете будешь; а скажи только правду, то хуже тебя не будет лиходея и ворога! За што меня теперь утеснили, за какие провины в тюрьме-то хуже разбойника держали, — хошь ли ты знать это, а?　

— Мне даже следует это знать, говори…　

— За то, вишь, батюшка, што не в добрый час спросил у Ивана Афанасьича, куда он девал деньги, што собирал с мужиков на царскую одёжу! Есть ли у тебя это, в бумаге-то, прописано ль?　

— Нет.　

— А-а, чего не хвати, верно, всё нет да нет, всё не вписано!　

— А какие же деньги он на царскую одёжу собирал? — прервал я, заинтересованный подобным открытием, в то время составлявшим для меня ещё новость.　

— А вот и слушай, батюшка, как войлоки-то с нашего брата валяют! Делу этому уж годов шесть теперь время будет. Объявили нам однова, што пришёл будто в волость указ из царской конторы: собрать по двадцати копеек с души на царскую одёжу, што царю-де одёжу-то через сто годов шьют, ну, так, вишь,