Избранное - Николай Иванович Наумов

— Это ты чего же касательно говоришь?　

— Аль не смекнул, разжевать надо?　

— Не смекнул…　

— Изволь, коль сухого не жуёшь, размочим! Не думай, Иван Афанасьевич, не всегда правду-то деньгами замажешь! Может, и на нас, за наши слёзы, Господь оглянется, и над нашим краем солнышко взойдёт да иссушит всю плесень, што в потёмочках-то наросла! — пророческим тоном произнёс старик Зажора среди всеобщего безмолвия окружающих.　

Представив по принадлежности произведённое мною дознание, я обнаружил все выводы Зажоры, но так как они не были удостоверены опрошенными мною крестьянами, то, конечно, им не дали и надлежащего движения. Когда я уезжал из Клушина, то в избу ко мне неожиданно вошёл Зажора и, помолившись по обычаю в передний угол, упал мне в ноги.　

— Заступись, заступись за меня, родимый! — тихо заговорил он, когда я поднял его, и на глазах его сверкнули слёзы. — Не ответа я боюсь: в остроге-то мне, может, лучче бы было, спокойней, остаться-то я здесь боюсь!　

— Чего же ты боишься, старик?　

— Боюся!.. Люди разве энто, батюшка, сам видел их… О-ох, Господи, не суди ты их! — произнёс он, перекрестившись. — Не увечья я боюсь от них, долог ли век-то мой!.. Всё равно уж, батюшка, впереди-то могилка одна, — днём ли позже аль ране, — не минуешь её! За душу, родимый, боюсь, душу утоплю среди энтого содома! Отпусти ты меня, не держи!　

— Куда же тебя отпустить?　

— Уйду, батюшка, уйду, куда глаза глядят; схороню свою душеньку от греха и соблазна, в пустынь уйду!　

— В какую же пустынь?　

— Обрету где ни на есть божье слово, излечуся им и укреплюся!　

— А хозяйство, дом-то на кого же оставишь?　

— Што мне дом и хозяйство! Неуж они дороже души-то, милостивец? Пусть детки владеют всем. Не усчастливил меня господь детками, батюшка, — есть у меня две дочки, да непутёвые! Слова-то мои презрили, и Господь с ними! Не сужу я их; одумаются и сами, слова-то отца попомнят. Отпусти! — и он снова упал в ноги мне. — Одно у меня сокровище теперь, батюшка, осталось: душа; не попусти растратить его… Сберегу я душу, укреплю её божьим словом, и Господь не оттолкнётся от меня, сирого! — и старик зарыдал, зарыдал, как дитя. Я приказал выдать Зажоре увольнительный от общества вид, в случае требования его. Общество беспрепятственно уволило Зажору, и он ушёл из Клушина, как после услышал я, но куда — этого никто не знал.

Горная идиллия

Очерк

Красивее местности, окружающей О. ий улус, мне редко доводилось встречать, несмотря на мои частые разъезды в предгорьях Алтая. Улус, имеющий до семидесяти дворов, раскинулся в живописном беспорядке на высокой горе, заросшей лесом, и по уступам её. Со всех сторон его окружают гряды гор, постепенно возвышающихся одна над другой, поросших густым чёрным лесом, и самые дальние из этих гряд, или, вернее, волн застывшего каменного моря, всегда почти покрыты синеватою дымкой. За последнею синеющею чертою этих гор в лазурном безоблачном небе уже резко вычерчиваются снеговые вершины Алтая. На первый взгляд они кажутся скорее цепью прихотливо клубящихся на горизонте облаков. Я и принял их за облака, когда, не доезжая двух вёрст до улуса, мы поднялись на гору, называемую Архиерейскою, и перед моими глазами раскинулась эта поразительная картина, чарующие красоты которой можно передать только кистью, а не словом. Я слез с телеги и долго не мог оторваться от этого зрелища. Впереди тянулись гряды гор с прихотливыми очертаниями, а сзади раскинулась широкая долина, и разбросанные по ней сёла и деревни казались какими-то крошечными муравейниками. Долина замыкалась широкою серебристою лентою реки Томи, за которою снова начинались горы, и тянулись… уже Бог весть куда.　

Ямщик, пожилой крестьянин, тоже слез с облучка телеги, поправил сбившуюся сбрую на лошадях, прикрепил ремешком гайку у одного из колёс, на задней оси, и остановился рядом со мной.　

— Сколь мне ни доводилось возить господ, — произнёс он, — все, слышь, подолгу останавливаются на этой горе да любуются. А раз это архирей проезжал, так уж так-то ему понравилось тут, што приказал, слышь, ковёр разложить на земле-то, сел на него да и говорит: «Ставь самовар»…　

— Кому же сказал он это? Тебе? — спросил я.　

— Пошто мне. Своим прислужникам. Мало ль с ним тогда народу-то ехало: почитай, на пяти повозках; разгон-то лошадям не малый был в те поры, — пояснил он. — Ну, меня сейчас же это на вершной отправили в улус за самоваром, посудой и водой. Часа три он потел тут за чаем-то. Так с той поры мы энту гору и зовём Архерейской. И чудак же, слышь, был! Подозвал это меня к себе и говорит: «Понимаешь ли, говорит, ты, сколь вы счастливые люди, а!».　

— Чем, говорю, энто, ваше степенство, усчастливились-то?　

— А што в эвтаких местах, говорит, живёте, где, говорит, куцы, значит, теперича ни взглянь, завсе перед тобою Бог… И долго, слышь, энто поучал.　

— Кого же, тебя?　

— Оно уж должно так полагать, што всех сообча!　

— Чему же поучал-то?　

— Мудрено оно, если рассказать-то тебе, братец, — а только о Боге всё это поучал: и как оно, стало быть… значит, должно… и почему; а опосля, слышь, того… заплакал.　

— Отчего?　

— Бог его знает, пошто… Должно, сторона своя вспомнилась ему, што ль. Слёзно всплакал!.. Ну, сколь, значит, народу тут ни было, все стоят, это… молчат да поглядывают на него. Поплакал он это, поплакал, встал с ковра, помолился, слышь, на все четыре стороны, и в путь… Рубь, слышь, в те поры мне сверх прогону пожертвовал за то, што самоваром-то его удовольствовал.　

За полверсты до улуса слышится шум горной речки Кандалеп, текущей водопадами по наклонному руслу; но только с горы, при самом въезде в улус, виднеются пенящиеся волны его… Они точно мечутся в своих гранитных оковах, как бы силясь прорвать их. Высокие, скалистые берега Кандалепа то спускаются отвесною стеною вниз, то висят своими выдавшимися вершинами над бездной. При взгляде на эти серые, поросшие мхом скалы становится страшно за них… Достаточно, кажется, лёгкого толчка, чтоб нависшая масса пошатнулась и