Избранное - Николай Иванович Наумов

— Встряхнуло, братцы, мужика-то! — говорит староста.　

— И видать, говорим, што встряхнуло!.. Ну, нет-нет, его в те поры спать уложили, думали — отдохнёт, придёт в себя, успокоится. Староста-то хотел было в волость бежать с объявкой, да мы-таки, признаться, уняли его; обожди, мол, обойдётся мужик-то! И обошлось бы оно, кабы не наткнулся на Ивана-то Афанасьича.　

— Он тогда же и поспорил с ним?　

— Не-е-ет! В долго уж время-то после этого. Иван-то Афанасьич, сказать тебе к слову, шибко блудлив на язык-то: всё это норовит, кабы его словцом-то щипнуть, ну и подними Зажору-то на смешки. Смеялся, смеялся, да и досмеялся. Тот это подбери случай, да и вывороти всё его нутро: как он и с волостными мошенничает… да много он напел ему в те поры, помянул-таки и начальство-то лёгким словцом.　

— А чем же он начальство-то помянул? — прервал я.　

— Одни, батюшка, на мужичьем-то языке поминки про начальство живут; не суди уж, не мне энтому словцу вторить, ослобони! — уклончиво ответил он.　

— Отчего же ты не хочешь сказать мне? — спросил я. — Чего же боишься?　

— Уволь, сделай милость! Уж лучше Зажору спроси, мужик-то он откровенный, его был грех, его и ответ будет, а наше дело, батюшка, сторона; вникаться-то во што не след — не доводится, — отвечал мне Максим Арефьич, несмотря на все мои уверения, что слова его останутся между нами.　

Немного нового сообщили о Зажоре однообщественники его, спрошенные мною в тот же день. На мои вопросы они отвечали одно: «…говорил он, что вино худо пить, что вино — дьявольская слюна, худо, что бабы и девки любят рядиться… Ну, чего таить, и начальство не одобрял!». Но за что не одобрял Зажора начальство и в каких выражениях высказывал это неодобрение, — они или умалчивали, или давали уклончивые ответы, вроде того, что «балагур мужик, — где всё упомнишь, чего когда сблаговестил!». Для меня не оставалось более сомнения, что Зажора принадлежал к разряду тех людей, какие часто встречаются среди сибирского населения и, может быть, только исключительно среди сибирского. Говорю «исключительно», потому что только в этой печальной «стране изгнания» до сих пор ещё самая ничтожная полицейская власть, если ей напомнить о законе, гордо ответит вам: «Здесь я закон!». Под гнётом этого произвола Сибирь и вырабатывает в народе особенные типы страстных, энергичных людей, смело протестующих среди всеобщего безмолвия и апатии, против зол, разъедающих народную жизнь. Формы протеста, избираемые подобными личностями, бывают разнообразны. В Сибири несколько раз проявлялись, например, оригинальные разбойники, грабившие только богатых чиновников, разжившихся взятками, и купцов, прославившихся беспощадной эксплуатацией рабочего народа. Всё отнятое у этих купцов и чиновников разбойники раздавали неимущим крестьянам. Я знал многих крестьян, отданных под надзор общества и волостных правлений в качестве неисправимых «ябедников», которые, отрешившись от хозяйства, толклись с утра и до ночи в передних различных начальников и присутственных мест, держа в руках просьбы, которых от них никто уже не принимал. Они жаловались не за себя, не за свои личные обиды и нарушенные интересы, нет, они являлись ходатаями за общество, задавленное насилиями. Я нередко удивлялся самоотвержению, с каким выносили эти люди обрушивающиеся на них гонения. Подобных «ябедников» обыкновенно секут в полициях и отправляют из городов под конвоем на место жительства, где волостные начальники, писаря, кулаки, священники, чины земской полиции, всегда бичуемые их обличениями, мстят им при всяком удобном случае. Будь другой человек на месте их, он давно бы пал в неравной борьбе, но эти люди неспособны падать. Заслышат они, что едет какой-нибудь «генерал», какой-нибудь новый начальник края, видят они, что земские и другие власти суетятся, ожидая приезда этого лица и стараясь замести следы всевозможных злоупотреблений, — «ябедники» тайно ликуют в ожидании приезда новой власти, ликуют от мысли, что власть услышит их мольбы, раскроет злоупотребления и воздаст каждому по делам его. Но, увы, земские власти тоже не дремлют, за «ябедниками», как нарочно, усиливают в это время надзор, и ко дню приезда начальствующего лица их запирают, нередко без всякой вины, в волостные тюрьмы. Проехало лицо, с трепетом ожидаемая буря промчалась благополучно, не вырвав ни одного подгнившего в корне дерева и не колыхнув молодых побегов, высасывающих из почвы все жизненные соки, — «ябедников» безопасно выпускают на свободу и ослабляют за ними надзор. Стойкий в достижении своих целей, хотя наивный, как дитя, «ябедник» снова начинает поднимать приникшую голову: улучив удобное время, он тайно скрывается из места своего жительства, достигает до того города, где живёт «благодетельный генерал»; какой-нибудь досужий приказный сочиняет ему обличительную просьбу, но сила не в просьбе! «Ябедник» упорно убеждён, что «генерал» внимательно выслушает бессвязную речь его и его горькие сетования, вникнет в суть их и, разгромив лиходеев народа, водворит повсюду добро и справедливость. Нередко «ябеднику» удаётся добраться до приёмной «генерала», но… дело всё-таки кончается тем, что его вновь высекут и снова под конвоем или по этапу препроводят в волость, под надзор её и общества, а там он уж знает, что ждёт его. «Нет, это не тот генерал! — с сокрушением сетует протестант-ябедник. — Настоящий генерал выслушал бы меня, а этого уж успели опутать и обвести наши-то лиходеи!» И томится подобный протестант-ябедник, томится иногда долгие, долгие годы, в ожидании приезда такого генерала, который бы вникнул в положение крестьян, смёл бы опутавшее их зло и водворил справедливость…　

Людям, бывшим в Сибири, доводилось, я думаю, встречать в городах, и в сёлах, особенно стоящих на большой трактовой дороге, крайне своеобразных людей, на которых обыкновенно никто не обращает внимания: это «дурачки», или, как называет их народ, «божьи люди». Чаще всего это — бездомные, перебивающиеся милостыней старики. Припрыгивая на одной ноге или выкидывая какие-нибудь дурачества, «божий человек» вертится около повозки проезжающих, забавляя их и получая за подобную забаву иногда щедрое подаяние. Дурачков этих всегда отгоняют от людей, имущих власть; если же они не идут, то их бьют и, несмотря на их крик и сопротивление, уводят и запирают в какой-нибудь избе. На вопросы начальствующих, что это за человек, — волостной старшина, писарь или земский заседатель категорически объявляют, что это «дурачок», «божий человек»! Но если бы хоть одно имущее власть лицо заинтересовалось этим «божьим человеком» и поговорило бы с ним, то оно изумилось бы, как много ума и наблюдательности скрывается в этих людях, которые, напуская на себя глупость ради невменяемости, сплошь и рядом высказывают горькую, режущую глаза