Избранное - Николай Иванович Наумов

инородец, прежде чем посмотреть царский облик и приложиться к нему, подходил к аналою и кланялся в землю, а Назар в шёлковом халате стоит у аналоя, важный такой, и спрашивает: «Видите теперь, как царь чтит меня, а-а?».　

— Видим, говорят, бачка ты наш, Назар Степаныч, видим.　

— То-то же, — говорит, — знайте!.. Там царь, а здесь я заместо его. Чтите и вы меня, а то ху-у-удо будет вам… Меня и чиновники, говорит, все чтят и боятся… Я всё могу сделать… Мне только, говорит, письмо царю отписать, и всё будет по-моему… И чтят его, сударь, инородцы… А пользуясь этим, он и обирает их. И никто ничем инородцев не убедит, что всё это враньё Назарки, что он их обманывает; а особенно теперь, когда они увидели, что царь прислал ему портрет свой весь из золота… Поверите ли, сударь, Назар плетями сечёт провинившихся перед ним инородцев, и те молчат… Ведь если какая тяжба случится между инородцами, они идут с просьбой разобрать их не к чиновникам, а к Назару Степанычу; он и судит их… и чего уже скажет им, так то и делается. Случится какое-нибудь уголовное преступление в тайге, которое нельзя скрыть, то виновники сейчас идут к Назару Степанычу просить защиты его, и, конечно, дарят ему за заступничество, чего он только запросит с них. А он уже едет к чиновникам ходатайствовать за них. О чём бы ни попросил Назар чиновников, особенно, бывало, при прежнем исправнике Конаеве, так уж для него всё сделают, а это ещё более поддерживало и поддерживает в инородцах убеждение о могуществе Назара Степаныча. Ведь он, сударь, если раскрыть теперича перед вами всю правду, и церковь-то построил на деньги, собранные с инородцев, а перед начальством выдал, что построил её на своё иждивение.　

— Как же это так?.. — спросил я, заинтересованный этим неожиданным открытием, так как ранее, бывши в городе К…е, слышал похвальные отзывы об усердном желании Назара Степаныча распространять среди инородцев православие.　

— Очень просто!.. — с иронией ответил Никита Васильевич. — На инородцах с давних ещё времён накопилась недоимка ясака, что-то на весьма значительную сумму, и они давно хлопочут о прощении им этой недоимки. Назар Степанович не будь промах — смекни это дело, да и подведи им штуку: давай сбирать с них деньги на постройку православного храма (это с язычников-то!) для того-де, что как царь узнает, что они хоть и другой веры, а чтят его бога, он и простит им эту недоимку. А ведь инородцы, как я и доложил вам, настоящие дети, простодушные, доверчивые, и поверили ему. Да и как не поверить Назару Степанычу? Собрали они деньги; другой из них, может быть, занял да последний грош отдал ему. Построил Назар храм, получил за него медаль, и теперь всё уверяет инородцев, что уж начальство обещало ему просить царя о прощении им недоимки, ввиду их почтения к　русскому богу! Дождётся, конечно, какого-нибудь всемилостливейшего манифеста, коим сложат с инородцев эту недоимку, и скажет им, что всё это сделано по его ходатайству!　

В это время дверь скрипнула, и в комнату вошёл крестьянин, одетый в тонкий суконный халат, опоясанный пёстрым кушаком. Волосы на голове и бороде его были с густой проседью, хотя, судя по наружности, дышавшей силой и здоровьем, ему можно было дать не более сорока лет. Заслышав скрип двери, Никита Васильевич умолк, поднялся со стула и, взглянув на вошедшего, слегка откашлялся в ладонь левой руки и отошёл в угол. Помолившись на икону, вошедший поклонился нам, затем протянул руку Никите Васильевичу и пожал её.　

— Не обессудь уж, батюшка, што беспокою тебя! — обратился он ко мне, кланяясь. — Заслышал, что твоя милость приехала сюда, сел на вершную, чтоб не терять время, захватить тебя здесь да надокучить с просьбицей!　

— Ты крестьянин? — спросил я.　

— Крестьяне будем, недалечко здесь живём, в Атамановой… Атамановой деревня-то наша пишется, — пояснил он, погладив свою бороду и усы. — Разоряют нас, кормилец, вот и приехал докучать тебе! — с горечью в голосе произнёс он. — А-а-ах, говорю, а? Выручишь собаку из нужи, да за ней же и гоняйся потом с палкой! Не грех ли, а? Опутал меня ведь Абышка-то, обнатурил, как есть, и глаз теперича не кажет, — сказал он, обратившись к Никите Васильевичу. — Ну, не собака ли, а? — спросил он, снова обратившись ко мне.　

— Кто же это? — спросил я.　

— Абышка! — ответил он, предполагая, вероятно, что нанёсшего обиду Абышку должен знать весь свет. — Как, бишь, он пишется-то, Микита Васильич?　

— Абыш Санасаров! — ответил тот, не глядя на него.　

— Ну, ну эта самая! точно! Вишь память-то у меня. Да как ты, говорю, и не спутаешься с этими анафемами… А-ах, ты, боже мой! Н-ну… — заключил он, качая головой. — И тот непутный человек, кто и веру даёт экой собаке! Выручи, кормилец, дай суда! — снова произнёс он, кланяясь мне. — Што ты теперича будешь делать, коли не твоя в том воля, а?　

— Из какой же беды тебя выручить? — спросил я.　

— А перво-наперво, милостивец, возьми ты меня за энти самые космы да выволочи! — говорил он, указав на свою седеющую голову. — До измо-о-ору выволоки и приговаривай: «Вот, мол, тебе, Митрофан Сысоев, за то, што седой волос у тебя растёт, а ума не несёт». И хорошо это будет!　

Никита Васильевич при этом оригинальном предложении просителя, Митрофана Сысоева, улыбнулся и, откашлявшись, стоял, понурив глаза в землю.　

— Чем же это хорошо будет?　

— Надко! Будет память! Уж вдругорядь, коли опосля этого какая собака ко мне придёт да будет в ногах ползать: «Дай-де хлеба, спаси меня от голода», так уж знать будем, чем и угостить.　

— Чем же?　

— А взашей надавать! Вот, мол, возьми-ка, перекуси и слезьми запей! Вот на какой пример надоть нашему брату выволочку давать! Спроси теперича у меня, сколько моего добра пропало за энтими собаками?　

— Растолкуй мне прежде, за какими собаками? — прервал я его.　

— За черневыми татарами! Собаки, так собаки и есть, одно им и званье! Вот хоть Абышку возьми: прибёг ко мне ноне зимой: «Митрофан, говорит, такой-сякой, — бе-е-еда! Дохнуть, говорит, только с голоду надоть, вот какая беда! Дай мне хлеба четыре пудовки!». В ногах ползал, сулил, братец ты мой, всю душу отдать, только не дай ему умереть! А