Избранное - Николай Иванович Наумов

— Что же, ты дал ему хлеба?　

— Своими руками мерял! Как ты не дашь ему, коли оно вот, того и гляди, на твоих глазах сдохнет!　

— Чем же он обещал тебе заплатить долг: деньгами или хлебом?　

— Захотел деньгами взять с него или хлебом! Где он денег-то возьмёт или хлеба-то? Под одно мы даём ихнему брату: приди, отробь долг в рабочую пору, отожни!..　

— Он обещал отжать?　

— Плакал… икону то ись потом целовал.　

— Он крещёный?　

— Пёс его знает, какой он веры-то! Однако, говорит, коли худо сделал, то твой ли шайтан, мой ли шайтан, а уж башку снесёт! Ну, и верил ему! Крещён он, Микита Васильевич, аль нет? Ты ведь всех их знаешь! — спросил он, обратившись к Ерёмину.　

— Нет, — улыбаясь, ответил он.　

— Собака, так оно и есть! — заключил Сысоев.　

— Как же он икону-то целовал, если не крещёный?　

— Что ж? Святителя-то, поди, не убыло от энтого! Лезет коли целовать его, так не драться же с ним! — ответил Сысоев, как-то оторопело посмотрев на меня своими маленькими серыми глазками. — А вот теперь, как подошло время жнитвы, и ищи его… Побежал ноне в аил к ним — нету его! Спрашиваю, где Абышка. — «Убёг, говорят». — «Куда?» — спрашиваю. — В Чернь; дело, говорят, такое неминучее подошло! Вот ищи их, собак, и верь им, а-а? Ну разве не надоть выволочь　нашего брата, чтоб напредки умней быть, а-а? — спросил он, взглянув на меня с каким-то строго-комичным выражением в лице.　

— Чего же ты теперь от меня хочешь? — спросил я.　

— Рассуди меня с Абышкой, сделай милость, кормилец! Понудь его отробить долг! Ведь это што ж, раз-зор опосля этого! Кормишь, кормишь их, собак, за зиму, обещаются отробить тебе, а жнитва подойдёт — и в бег! А-а-ах, ты, собака этакая, а-а? Ну, придёт он только ко мне ноне зимой за хлебом! Я те накормлю, за-а-а-кусишь ты у меня! — с дрожью в голосе протянул он. — За-а-а-кусишь! Будь милостивец, пошли ты за ним, да приструни его, — тебя-то он побоится! Ты — чиновник, а чиновников-то они, собаки… э-э-э… только дух их заслышут, так што от волка — хвосты подожмут! Стра-а-асть им чиновник-то! Чиновников-то они более своего шайтана боятся, ей-богу! Обрадуй меня, сделай милость, рассуди…　

Я заказал Ерёмину вытребовать к следующему утру для разбирательства дела Абыша Санасарова и Митрофана. Сысоев, довольный этим распоряжением, низко поклонился мне и вышел. По уходе его Никита Васильевич откашлялся в руку и, обведя меня своими смеющимися глазами, произнёс:　

— Много вам, сударь, будет завтра занятия.　

— Какого?　

— За ночь-то, посмотрите, сколько наедет сюда крестьян и инородцев для разбирательства у вас по разным ихним делам! Теперь уж по всем деревням и аилам несётся весть, что вы пожаловали сюда. И теперь уж, поди, едут разные просители докучать вам.　

— А как вы думаете, Никита Васильевич, — вы хорошо знакомы с здешними нравами, — кто прав: крестьянин ли Сысоев, или инородец Санасаров? — спросил я, желая выведать, какими экономическими расчётами руководятся крестьяне, давая инородцам хлеб с обязательством отработать свой долг.　

— Трудно, сударь, сказать! — ответил он, немного подумав. — Оно известно, если по правде теперича судить, то крестьянин прав, потому хлеб он давал Абышу за то, чтоб Абыш отработал у него за четыре пудовки четыре дня, и тот согласился. А если теперича в совести взять, так не Абыш Сысоева разоряет этим, а Сысоев Абыша.　

— Объясните мне, почему это?　

— Да так, сударь, доложить вам надоть: по нашим местам в самую неурожайную пору пудовка-то ржаного хлеба пятнадцать копеек стоит, и уж небывалая цена ей двадцать копеек. Стало быть, четыре-то пудовки всего-навсе, если по двадцати копеек положить пудовку, — восемь гривен стоят! Самые плёвые деньги, а ведь он заставил за них работать Абышку четыре дня в самую дорогую рабочую пору, в жнитво, когда здесь рабочего-то за пять, за шесть рублей в сутки не найдёшь! Вот и посчитайте: если по пяти рублей в сутки положить, так он работнику-то должен двадцать рублей выложить, а тут он за восемь гривен заставляет его работать. Оно и расчёт для них задавать голодным-то инородцам хлеба.　

— Отчего же здесь так дорога заработная плата в это время?　

— Очень просто, сударь. Ведь здесь земли-то — бери не хочу. Зажиточные-то мужики здесь по скольку запахивают! Глазом не окинешь! Всякий из них норовит, как бы побольше нахватать! Жнитво-то подойдёт, так им со своими-то семьями и в две, в три недели не управиться с жнитвом. А хлеб-то рдеет, осыпается! Всякому время дорого, всякому до своего дела забота; другой из них рад-радёхонек за день-то десять рублёв дать, да и за эту плату никого не найдёшь в иное время. А вот он задаст как хлеба инородцам и тянет их — иди отрабатывай! Инородцы-то им в ино время деньги, сударь, за хлеб привозят, по рублику, по два за пудовку отдают! Так мужики-то не берут с них денег-то, не-е-ет! Иди работай, говорят! А тем тоже свой расчёт: они лучше рубль или два отдадут им за пудовку, что стоит пятнадцать копеек, да пойдут наймутся в дорогое-то время в работу, так по пяти рублей за сутки возьмут! Вот и судите, кто кого разоряет! — заключил он, вздохнув.　

В комнате совершенно стемнело, когда Никита Васильевич, отговорившись необходимостью присмотреть ещё за скотиной, вышел от меня, пожелав мне спокойной ночи. Я раскрыл по уходе его окно. В воздухе было тихо, знойный летний день сменила резкая ночная свежесть, какая чувствуется только в горах. На горизонте медленно выплывала луна, и бледные лучи её тонули в синеве, окутавшей окрестные горы своей прозрачной пеленой. Я с жадностью вдыхал в себя свежий живительный воздух, напоённый ароматами смолистых деревьев и душистых альпийских трав.　

В ночной тиши до меня отчётливо доносилось бурливое клокотанье Кандалепа, рывшегося в своих высоких, неприступных берегах. Я прислушивался к гулу волн его, и мне чудились в нём стон и подавленные рыдания. Под влиянием всего слышанного мною в уме невольно пробежала мысль — не плачет ли это Кандалеп о жалкой участи этих чудных, поражающих своим величием гор, превратившихся теперь в арену всевозможных эксплоатаций. И мне