Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

услышать. Протиснулся я в костел все же. А ксендз уже поет, люди тоже подхватывают, поют хором. И тут вижу, рядом со мной Бис стоит. Все люди как люди, слово в слово за ксендзом молитву твердят, а он, песья кровь, свое что-то лопочет. Прислушался я - и сердце мое захолонуло. Тьфу, нечистая сила! Чтоб тебе провалиться! И надо ж такое придумать! - Тут Пучок умолк, выпил не спеша, закусывать стал.

А Тэкля так и подалась вперед, шею вытянув. Не терпится ей узнать, что ж такое лопотал чужой староста? И наконец, вытерев усы рукавом, Пучок продолжал:

- А лопотал он вот что: "Езус-Мария! Хвала тебе за то, что врага нашего иным сделала. Сердце лютое из немца вынула, а вместо него доброе вложила. Ведь кто ж это подумать мог, что он пасху справить нам разрешит! Не враг нам Гитлер после этого, а друг!"

Зашумели в хате после слов таких, плеваться стали не хуже самого Пучка. А тот продолжал:

- Как услышал я это, повернулся и вон из костела. Чтобы рядом с такой сволочью не стоять. Запоганил он веру людей, христопродавец. А про бога так и не вспомнил даже. Вышел я из духоты на свежий воздух. А тут ксендз пошел ходить, святой водой яйца окроплять. Ну и я свой узелок развязал. Стою вместе с бабами в ряд. Для ксендза проход узкий оставили. Ходит он, налево и направо святой водой поливает. И ко мне подошел. Окунул кропило в святую воду и только хотел побрызгать, да тут глядь на яйца - и застыл, весь белый как мел стоит, и борода отвисла. Потом наклонился ко мне, а глаза у самого колючие, и шепчет:

"Убирайся отсюда... нехристь!"

Сказал это он и по сторонам озираться стал. Глядь - налево, глядь - направо, шеей вертит, будто испугался чего. И опять на яйца уставился.

"Спрячь сейчас же" - шипит.

Тут уж и я посмотрел. Как глянул, так и обомлел. И как тут не обомлеть: "Первое мая" на яйцах намалевано.

- Как же это так? - изумилась Тэкля.

- Тише ты! Дай досказать человеку! - зашумели в хате.

А Пучок продолжал:

- Страшно мне стало. Даже перекрестился. И вот думаю, что за превращение такое? Вот. Что хотите думайте. И сам не пойму, что это было. Может, знамение какое?..

Закончил свой рассказ Пучок и залпом осушил стакан. Стали бабки судачить, гадать, что же это было? Кто-то сказал:

- К победе это. Скоро, значит, красные придут.

- Ну, а потом что, Пучок? - не терпелось узнать Тэкле.

- Что потом?.. Вижу я такое дело - и дай бог ноги! Тут глядь - Бисова жонка стоит. Взял я свои яйца и в корзину ей подкинул.

Всякий раз, когда Пучок доходил до этого места в своем рассказе, все дружно смеялись. И Пучок тоже. А когда он смеялся, в глазах его сверкали хитринки, от которых зла людям никакого нет. Оттого что он задирал голову кверху, пучок жиденькой бороденки еще больше выступал вперед и мелко-мелко дрожал от смеха. Может, из-за этой бороденки и прозвали деда Пучком, кто знает?.. После такой веселой беседы Пучок, чувствуя себя героем, вставал из-за стола, кланялся и говорил:

- Спасибо этому дому, пойдем к другому.

И так ходил он из хаты в хату, пока его, захмелевшего, подхватив под руки, не приволокли домой мужики.

Так закончилась пасха.

И все же Пучок догадывался, чья это работа, кто яйца ему подменил. Кроме Лёксы и Антося, никто не приходил к нему с поздравлением в то утро, когда он в костел собирался. Но промолчал старик. Уж очень зол был на Биса за его "молитву". И хорошо, что он первомайские яйца в старостихину корзину подкинул. Пусть похристосуются, нехристи. А ему, Пучку, бог простит.

Что было после того как Пучок из костела ушел, ему рассказывать не хотелось. Да и кому захочется такое рассказывать! А было вот что. Пошел Пучок после своей неудачи в столовую подкрепиться. Только хотел войти, уже за ручку дверей взялся, как вдруг услышал над самой головой:

- Цурюк! Швайн! Назад! Свинья!

Пучок отпрянул в испуге, машинально кепку с головы сорвал, перекрестился даже и видит - немец перед ним стоит, лопочет что-то по-своему, слюной брызгает, злой такой, и показывает рукой на вывеску, что над дверями столовой висит. Не понимает Пучок, что там написано, потому что читать не умеет. Да мимо баба проходила, шепнула ему:

- Дедок! "Только для немцев" тут написано.

Баба, наверное, и сама читать не умела, просто все тут знали эту вывеску. Повернулся Пучок - и давай тикать! "Нельзя так нельзя. Видать, потому с нашим народом и молиться в один день не хотят... Расписание в костелах устроили и по очереди молятся... Как от скверны бегут от нас, брезгуют. Да я и сам с вами за одним столом не сяду! Сами вы свиньи! Кто вас звал сюда!" - чуть не плакал от обиды старый Пучок.

Зашел он за какой-то дом, присел на корточки, вынул из торбы флягу с самогоном, хлеба краюху, луковицу с солью и подкрепился. Закусил горе луковицей - веселее стало на душе. А потом пока на базар сходил да купил то да се - вечереть стало. И надо ж было ему опять в костел заглянуть перед тем, как домой отправиться! Охота пуще неволи. Все хотелось посмотреть, как там пасху без него справляют. Зашел в костел, стал слушать, как ксендз поет. А тот вдруг петь перестал и обращается к народу:

- Граждане парафияне! Молитесь за то, что немец вас от большевизма спас!

Тихо стало в костеле. А ксендз вновь молитву затянул. Потом махнул последний раз кадилом да так искусно, что дымок от ладана колечком взвился вверх. Ксендз повернулся ко всем спиной и исчез за воротами алтаря. А Пучок вместе со