Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

всеми, как завороженный, смотрел на колечко, которое уплывало все выше, выше, потом стало расширяться, бледнеть; вот-вот растворится этот божий ореол у самого клироса, как вдруг шум поднялся в храме. Кто-то крикнул:

- Спасайтесь! Немцы хотят нас в костеле сжечь!

Что тут было! Заголосили бабы, бросились все к выходу, но немец ворота снаружи запер - никому не выйти! Тогда опять кто-то крикнул:

- Молитесь! Бог да спасет нас!

Упали все на колени, молиться стали. И Пучок тоже стоит на коленях и все молитвы, какие только знал, вспомнил. А потом выяснилось: комендантский час уже был, восемь часов вечера, вот и заперли их немцы на всю ночь, и придется им, парафиянам, до утра в храме сидеть. Разве ж это свобода такая? Даже на двор выйти не дают! Нет, нельзя немцу верить. Уж лучше сатане верить, чем ему. Примостился Пучок в углу костела под иконой с распятым Христосом, поворчал еще немного и уснул. А утром, чуть свет, растолкал его сторож церковный, уходить велел. Все ушли давно, а на Пучка, видать, самогонка подействовала: так крепко спал, что и не слышал, как немцы ворота открыли и всех выпустили. Вышел Пучок на волю и пошел своей дорогой, проклиная вчерашний день, столько было неудач! Но теперь Пучок знал, почему немцы пасху разрешили народу справлять. Шел он с торбой за спиной и всю дорогу ворчал:

- Ишь, разумник!.. "Немец вас от большевизма спас!.." Вот что придумал! Ах ты, чепела лысая! Святая душа на костылях! А сами что делают!.. Он со мной за одним столом сидеть не желает... Сам ты свинья, пес шелудивый!..

ТАЙНА АДАСЯ

Вот уже третий день Адась ходит как в воду опущенный.

- И чего ты как мокрая курица ходишь? Вчерашний день ищешь? - недовольно спросил сына Стэфан.

- Чего ты пристал к нему! Может, живот у хлопца болит! - заступилась Михалина за сына.

И она давно заметила, что тоскует ее Адась. Закралось у нее подозрение: из-за Марии Иотко печаль эта. И не мудрено: все хлопцы, да и не только хатынские, заглядываются на Марию. Если б не война, так уже бы закончила школу и училась бы в городе. Все учительницей хотела стать. Ладная девка. Умная, красивая и в работе спорая. Хоть она и старше Адася на годка два, а, видать, и ему голову вскружила. Да разве ж об этом скажешь Стэфану? Засмеет! Заругает, какие девки сейчас могут быть на уме! Война! Заскорузлое сердце у Стэфана. Михалина понимает, война войной, а сердцу не прикажешь.

- Может, простоквашки дать, сынок? Съел чего-нибудь. Еще бы не болеть животу от такой еды. Все у нас забрали, чтоб им животы пораспирало. Жуй теперь преснаки из мякины. Будто жернова у нас, а не желудки.

Нет, не живот болит у Адася. Сердце ноет. И не по дивчине. Другое мучает парня. Из головы не выходит разговор с полицаем Гритько. Это было два дня назад. Нагрянули полицаи в Хатынь. Как выяснилось потом, партизан ждали, хотели засаду на них устроить. Но то ли партизаны дознались о засаде, то ли полицаям неверные сведения кто-то дал, так или иначе, партизаны не пришли. Полицаи ночь отсидели в кустах, а днем грабить Хатынь стали. Кур, масло, яйца - все позабирали. В тот день и состоялся у Адася с Гритько разговор. Встал полицай из-за стола, за которым Михалина ему прислуживала, Адася пальцем за собой поманил. Вышли они.

- Так что, хлопец? Как посмотрю я на тебя - и рослый ты, и не хлопчик уже, а добрый детина из тебя вымахал,- непонятно заговорил Гритько. (Адась слушал и не понимал, куда гнет полицай.) - Так вот. Даю тебе неделю сроку. Подумай. А дело я тебе хорошее предлагаю: работать к нам иди!

- К вам?! - отшатнулся Адась, будто полицай в лицо ему плюнул. Потом нашелся: - Мал я еще. И мундира на меня не подберете.

- Ха-ха! - понимающе рассмеялся Гритько.- Ничего! Подберем! - Потом перешел на зловещий шепот: - Может, думаешь, вот придут красные, нас всех постреляют за то, что немцам служили, а вас по головке погладят?..- Гритько, как гусь, вытянул шею, ожидая ответа. (Адась молчал.) - А может, ты... партизан? - Полицай впился в парня глазами. (Адась молчал.) - Что молчишь? Язык отнялся?.. Ну что ж... Подумай! - с угрозой в голосе закончил разговор Гритько, круто повернувшись, зашагал к калитке. Уже идя по ту сторону забора, он еще раз крикнул: - Подумай!

Было о чем думать Адасю. Отцу и матери так и не сказал ничего. Зачем? Все равно он не пойдет в полицаи. Много их там, в Плещеницах, предателей. И грустно стало вдруг Адасю: неужели и он похож на одного из этих подлецов, если этот гад предложил ему вырядиться в их шкуру? Ведь говорят же: бог шельму метит. Адась даже в зеркале разглядывал себя. Как будто и не похож вовсе. Нет, нет! Не похож! Но, увидя свое отражение в зеркале, в которое он не часто заглядывал, Адась подумал: "А я и в самом деле уже не хлопчик. Хоть и не велик ростом, да в плечах широк. Как это отец говорит: "Малое дерево в корень растет". Так и я. В самый раз винтовку в руки брать и гнать фашистов. В лес уходить надо". Адась давно об этом думал, но сейчас, после разговора с Гритько, он это решил твердо. Надо поторопить дядьку Савелия.

- Нет, хлопец. Подождать надо. Не время теперь.

- А чего ждать? До каких это пор? Пока в полицаи меня не заберут? Дядько Савелий! - И столько обиды и досады было в голосе Адася, такая мольба в глазах! Ресницы его дрожали, вот-вот заплачет парень.

- А ты не кипи - простынешь!.. Не хотел я тебе говорить, да скажу. Нельзя сейчас в лес... не поверят.

- Мне?! - отпрянул Адась, будто его хлыстом ударили. Он с минуту пытливо и с испугом смотрел в глаза Савелию. Потом тихо спросил: - Почему?

- Не только