Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

- Пустое ты мелешь! - вновь набросилась на Тэклю раскрасневшаяся от слез Адэля.

- Не пустое, нет. Из-за добра погибла Манька. И внучков из-за нее попалили,- все твердила Тэкля вместо того, чтобы успокоить тетку Полю.

- Ой, деточки вы мои! Ой, жавороночки вы горемычные! - все горевала тетка Поля.

- Из-за Степана все,- не унималась Тэкля, найдя новую причину,- что жито партизанам молол.

- Дуреха ты! При чем тут Степан? Царство ему небесное...- перекрестилась Адэля.- Ты что, не видишь разве, что для них, зверья, Степан да Иван только предлог? Им абы всех нас передушить! Они за людей нас не считают! Даже детей малых не жалеют! А Ганна, мельника дочка, тут при чем?

- Так она ж ему помогала. Сказывают люди: днем селянам на мельнице муку молола, а ночью партизанам.

- А жена при чем? А Манька Полина с детьми? А все другие, кого они попалили? А?.. Э? Эх! Дурная ты, Тэкля. И голова твоя сивая, а разума в ней...- И Адэля безнадежно махнула рукой.

- В моей голове разума побольше вашего! - взбунтовалась вдруг Тэкля.- Как бы и нас не попалили! Партизаны к нам ходят? Ходят! Поим, кормим, постельку стелем! А заступятся ль за нас, коли немец придет?

- Заступились же. Намедни, сказывали, обоз у полицаев отбили и все добро обратно селянам роздали,- задумчиво сказала Адэля.

Тихо стало в хате. Устали, видно, бабоньки. Только сверчок за печкой свою монотонную песню выводит.

- Стася Михалинина- приходила в Хатыню нонче,- вдруг вспомнила Тэкля.- Все плакала, бедная: "Нету, говорит, жизни у меня с Михасем". Как пошел немцам служить, как стал предателем, так беды все время и ждет. "Ночами не сплю, говорит, боюсь. Нету, говорит, мне счастья".

- Откуда ж тому счастью быть? - ухватилась за этот разговор Адэля, чтобы Полюшкино горе развеять, напомнить, что и другим не сладко живется.- Откуда ж быть ему, если муж не человек, а зверь! Против своих пошел! Кабы немец был, а то ж свой!

- Свой, Адэлька, свой! Чтоб таким своим в аду вечным огнем гореть! - разошлась Тэкля.- С тех пор как его из Хатыни выгнали, нигде ему покоя не дают. Предатель, говорят, и все тут. Убить грозятся...

Тут Лёкса нечаянно столкнул ногой плетеную корзину с печи и тем выдал себя. Адэля напустилась на него:

- Бродяга ты! Где тебя черти носят! Шкуру с тебя сдеру! Побегаешь ты у меня! Рудню немец спалил, людей замучил, в огонь покидал! Я тебе похожу! Твое дело телячье: поел да в хлев! Вон Петрусев Мишка из Янушкович как пошел в Рудню, так и не пришел! И его спалили! И косточек не нашли! И ты хочешь до поры на тот свет? Горе ты мое! Все глаза повыплакала! И Степан где-то носится! Ноги посбивала, вас высматривая! Чтоб вас так черти искали!

Адэля разрыдалась и долго не могла успокоиться. Тетка Поля ушла, а Тэкля все никак не уходила и все зудила, зудила, подстрекала Адэлю, что вот, дескать, какие неслухи дети пошли, война их попортила, раньше времени мать в могилу загонят. Кончилось тем, что Адэля шкуру с Лёксы не содрала, как обещала, а только штаны. Бить Лёксу сама она не стала все по той же причине - "повредить" боялась: а вдруг, если отлупит, так и помрет Лёкса раньше времени? Лёкса знал материнскую слабость и при случае пользовался ею. Но на этот раз ему не повезло. Адэля так плакала из-за того, что немец Рудню сжег, и из-за своих бессердечных непутевых детей, что бабка Тэкля сжалилась над нею и по Адэлиной просьбе с усердием всыпала по Лёксиному голому заду, нисколько не боясь его "повредить". А Лёксе казалось, что Тэкля в каждый удар вкладывала свою обиду, что накопилась за всю жизнь. И за то, конечно, что Лёкса в сад ее лазил и вишню пообрывал, и за то, что курицу на свой чердак заманил (хоть Лёкса этого не делал), за дымоход, который он еще до войны в ночь на купалье стеклом закрыл, да мало ли еще за какие обиды, которые причинили ей не только Лёкса, но и другие мальчишки.

Когда Тэкля ушла, Адэля подала на печь всхлипывавшему Лёксе кварту с молоком и ломоть хлеба.

- На, ешь, бродяга ты,- сказала она, давясь слезами от жалости к сыну.

БЕДА

Уже и луг скосили, и сено свезли, и жито сжали хатынцы. Один Пучок позже других свою полоску дожинает - приболел малость. Жнет серпом, по-бабьи. Жнет, согнувшись в три погибели, терпит боль в пояснице. Время от времени разгибается, выпрямляет натруженную спину и ворчит:

- Ни тебе трактора, ни тебе комбайна. Вот времечко настало. Тьфу! Будь ты неладна жизня такая. Будто при панах живем. Нет чтобы все разом да с песнями. А то как при Тышкевичах. Поделили земельку, на полоски покромсали - и копайся в ней один, как жук в навозе. Много так не накопаешь. Могилу только себе и выкопаешь.

И вспомнил Пучок сенокос перед самой войной. Ох, и любил он сенокосы! Уж и весело было тогда! А людей, людей! Бабы в пестрых платках, мелькают в их руках грабли, сверкая на солнце отполированными черенками; жаворонки над головой как чумные носятся со своими неутомимыми песнями. Иногда бабий голос затянет жатвенную высоко и звонко да так жалостно, будто причитая по ком-то. Тогда и жаворонков не слышно, вроде тоже притихли и слушают... А умолкнет песня - вновь раздается: вжжик!.. Вжжик...

И падает трава замертво вместе с белыми ромашками, фиолетовым чертополохом, с васильками и слезками кукушки. И почему-то не жаль их. А весело! Весело от дурмана цветов на лугу, от запахов скошенной и уже подсохшей за ночь травы, от аромата смолы, что источал стоявший вокруг лес. Весело от многолюдья, разноцветья, от голубого купола неба с застывшими, как нарисованными, облаками. А на дальнем конце луга