Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

Такое оправдание нашел себе Василь.

Чуть свет забрезжил за окном, встала Адэля по привычке, чтобы корову кормить. А как вспомнила, что Ляли нет, так и руки опустились, ни за что взяться не может. Куры ходят, квохчут, в глаза ей нежно заглядывают, есть просят. Подсвинок в хлеву повизгивает, тоже проголодался за ночь. Адэля будто и не видит ничего, не слышит. Сидит на лавочке, голову повесила и думу горькую думает: вот и черный день нежданно-негаданно в их хату пришел и никуда от беды не денешься, не хватит заработка Василя, хоть по миру иди. Завивай горе веревочкой, хлебай молоко спичкой сквозь тряпочку. Адэля уткнула лицо в ладони, сидит, раскачивается взад-вперед в такт назойливому страшному вопросу: что же делать? Что же делать?

Тэкля наблюдала за ней через изгородь. Смешная, милая Тэкля! Одинокая, за всю свою жизнь никем не приласканная, она все же была доброй по натуре, незлобивой и близко к сердцу принимала чужую беду, только вида не подавала. Жаль ей Адэлю. Стоит и смотрит. А у самой слезы дорожки кривые по щекам бороздят, морщинки заполняют. Подошла.

- Лёкса спит еще? - с необычной для себя ласковинкой в голосе спросила Тэкля.

Адэля вздрогнула, отняла ладони от лица, посмотрела с испугом, как человек, которого застали врасплох, будто подслушали его мысли. Вспомнила вчерашний день, ответила сухо:

- Спит.

- Как проснется, позови. От испуга лечить его надо, да травки божьей к пятке приложить. А то как бы антонов огонь не прикинулся, господи помилуй,- перекрестилась Тэкля.

Вскоре из Тэклиного двора потянуло куриным бульоном. "И что за праздник у нее такой?" -подумала Адэля, глядя на Тэклину хату. Но не увидела никаких праздничных примет. "Кому горе, а кому радость",- не успела она так подумать, как перед ней, будто из-под земли, выросла Тэкля. В руках она держала чугунок, обмотанный тряпкой, чтобы не обжечь руки.

- На вот, Лёксе своему снеси.

Адэля, изумленная, с места не сдвинулась. Тэкля и сама как бы испугалась чего. Отвернулась, пошла с чугунком в хату. Зашла в горницу, чугунок на стол поставила. Когда проходила мимо Адэли, еще раз напомнила:

- Позови, как поест. Лечить буду.

Тэклина жалость и забота проняли Адэлю. Забежала она в хлев и там наплакалась вволю, душу слезами отвела. Нет, не знала она Тэкли. Добрая она, хоть и сварливая. Видать, сама в жизни горюшка немало хлебнула. Воистину сказано: чтобы человека узнать, надо с ним пуд соли съесть. И того мало.

Лечила Тэкля Лёксу хлебным мякишем, в который волос, выдернутый из Лёксиной головы, закатала. И все катала этот святой хлебный шарик по его голому животу, и все шептала что-то да приговаривала, да в сторону поплевывала. Хоть Лёкса лежал весь в жару, а щекотно ему было и чуточку смешно. А к ране на пятке Тэкля примочки делала. Опустит в коричневый настой божьей травки чистую тряпочку и к ноге прикла- дывает.

Лучше от такого лечения Лёксе не стало, и боли не утихали.

Долго Лёкса пролежал. А пока лежал, всякие мысли в голову лезли. Горькая обида не проходила и рождала много недетских вопросов, на которые Лёкса не мог найти ответа. За что его избили? Разве он виноват в том, что полицаи увели корову? И почему его так жестоко наказал не кто-нибудь, а родная мама, которая пальцем его ни разу не тронула? Неужели он, Лёкса, совершил нечто такое... Нет, мама не права. Это Лёкса ощущал всем своим сердцем, но только не разумом. Правда, он недалек был от истины, когда думал, что виною всему корова. Но почему корова? Неужели эта рогатая скотина для матери дороже его, Лёксы? Наверно, без нее действительно прожить нельзя. А без него, без Лёксы, можно?.. И как только Лёкса додумы- вался до такого, горькая обида новой волной подкатывала к его сердцу, слезы душили его, так жаль ему становилось самого себя. Ляля дороже Лёксы! Первое время он так и думал. Но когда замечать стал глаза матери, опухшие от слез и полные раскаянья, жалость к бедной маме охватывала его, и он готов был це- ловать ее, чтоб только она не плакала украдкой из-за него. А то, что мать плакала больше из-за него, чем из-за коровы, он почувствовал по тому, как мать ухаживала за ним, как вздыхала и подолгу шептала молитвы, замаливая свой грех и прося у бога здоровья для ее ненаглядного сына. И странное дело. Когда Лёкса жалел мать, его охватывала досада на отца. Почему он до сих пор в партизаны не ушел? И его, Лёксу, не пустил? Да если б они были в партизанах, может, и немцев давно прогнали б, и ничего этого не случилось бы, и мама бы не плакала, и он не валялся бы весь избитый. А может, прав дед Карабан? Лёкса слышал весь разговор в тот день, когда его избила мать. Может, его отец трус? При этой мысли стыдно ему становилось за отца. А может, другая причина? Но какая? Однажды Лёкса задал отцу вопрос, почему он в партизаны не идет: ведь Кузьма пошел, не побоялся. Но в ответ заработал подзатыльника. На этом все его расспросы и закончились. Странный народ все же эти взрослые. Все у них запутано, неясно. Понять их трудно.

ЛЕКАРСТВО КУЗЬМЫ

Неизвестно, сколько бы еще длилась болезнь Лёксы, если б не Кузьма. Прослышав о беде своего друга, он прислал через Савелия йод, бинты, вату и какие-то таблетки. После такого лечения Лёкса быстро встал на ноги. А самым лучшим лекарством для него оказалось молоко, и не чье-нибудь, а Лялино. И это было как в сказке.

Однажды утром Адэля, как всегда, встала рано. Принялась кур и поросенка кормить, как вдруг услышала из опустевшего хлева:

"Му-у- у!.."

Остолбенела Адэля. "Рехнулась я, должно быть. Все Ляля из ума нейдет". Не успела подумать это, как опять донеслось из стойла:

"Му-у-у!.."

"Вот так Ляля есть всегда просила",- подумала Адэля. И что-то потянуло ее к хлеву. Подошла она осторожно,