Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

Косари, выстроившись ровными рядами, не спеша, шаг за шагом продвигаются вперед, взмахивая косами, оставляя за собой примятую стерню и полосками упавшую траву.

Вот так и косили мужики, отдыхая после каждого прокоса. Дойдут до конца луга и поворачивают обратно, начинают новый прокос. И так до обеда. А на другой половине луга гомонили бабы. Сгребали просохшее сено в копны, метали стога. Подцепят вилами из копны большую охапку сена и бросают на все растущий стог. А девчата ногами сено на стогу уминают и граблями вокруг прихлопывают, придавая ему круглую форму. Когда тот вырастал настолько, что не под силу было забрасывать наверх сено, на подмогу спешили мужики. Верхушка все сужалась, сужалась, и наконец вырастал огромный стог, увенчанный торчащей из него еловой жердью.

А потом обед в прохладной тени сосен. Холодное молоко, укрытое от солнца под густыми разлапистыми ветвями старой ели, утоляет жажду. Растянутся косари на земле - и сладкая истома разольется по всему телу, лаская натруженные мышцы, а легкий ветерок навевает дрему. И так хорошо было!..

А теперь... Поворчит, поворчит Пучок и вновь за работу принимается. А вокруг сжатые нивки лежат. И голое поле, разделенное бороздами, выглядит угрюмо, сиротливо. Только одна несжатая полоска Пучка светлым островком и желтеет. Воронье над жнивьем кружится с гортанным карканьем, видать, гнездо с птенцами серпом кто-то задел, вот и вьется воронье, кружится, снедь почуяв.

Жжжих! - резанул по золотистым стеблям Пучок. Звякнуло железо - на камень серп напоролся. Поднял камень Пучок, отшвырнул его, и будто ветер пошел по несжатому житу - колосовичок из него выскочил и наутек! Бежит заяц к лесу, петляет, чтобы следы свои запутать.

- Ишь, и стол, и дом нашел в моем хлебе. Дармоед!.. Ату его! Ату-у-у! - закричал Пучок вслед перепуганному зайцу- русаку.

И вновь согнулся над житом Пучок. Как вдруг слышит: голосит кто-то. Никак, Адэлин голос. Бросил серп на стерню. Прислушался. Теперь уже не только бабий вой долетал из Хатыни до его полоски. Громко, навзрыд плакали дети.

- Чего там у них? Аль беда какая? - сказал вслух Пучок.

Повернулся лицом к деревне, вглядываться стал, будто за деревьями и увидел бы чего. Но вот голоса затихать стали, и скоро все угомонилось.

- Может, так что? Дитенок зашибся? - решил Пучок и поднял со стерни серп.

Дожал Пучок свою полоску, когда уже солнце садиться стало. Пришел он к Савелию коня просить, снопы до дому довезти. И узнал новость в Хатыни: полицаи у Лёксы корову отняли.

Если бы Лёкса знал, что такое случится, разве полез бы он за орехами! А пока Лёкса рвал орехи, корова забрела в малинник и шаг за шагом, пощипывая травку, вышла на большак. И только когда услышал жалобное мычание, спрыгнул Лёкса с дерева и во весь дух помчался, ломая кусты малины, обдирая в кровь ноги. Но было поздно. Ляля, их кормилица, привязанная к телеге, на которой ехали полицейские, шла, упираясь и пытаясь боднуть полицая, шагавшего рядом с хворостиной. Он подстегивал корову, подгонял ее, будто лошадь:

- Но! Пшла, касатка! Пшла! Кому говорю! Но!..

Лёкса выскочил на большак и бросился к корове.

- Дяденьки! Отдайте корову! Это моя корова! - слезно взмолился Лёкса, вцепившись в веревку, что соединяла Лялины рога с грядкой телеги.

- На лбу у нее не написано, что твоя! Убирайся, пока цел, щенок!.. А может, ты партизан? - крикнул бородач с телеги.

И Лёкса узнал в нем полицая, что уговаривал хатынских мужиков немцам служить. Это был Гритько.

- Партизан! Партизан! - дружно подхватили остальные и расхохотались.

- Беги отсюда, пока тебя не того... Паф! Паф! - сказал бородач и сделал выразительный жест, будто стреляет в Лёксу.

- Тикай, хлопче! Бигыней бiды б не було! Этот застрелить можа! - шепнул Лёксе тот, что подгонял хворостиной корову.

Просить и спорить было бесполезно. Всхлипывая и размазывая слезы, Лёкса повернулся и пошел в кусты. Но не успел он отойти и пяти метров, как за его спиной раздалась автоматная очередь. Бородач стрелял в воздух, но Лёкса этого не знал. Он бросился бежать, не глядя под ноги, и вдруг, вскрикнув, присел от боли - об острый сук пропорол пятку. Теперь не только что бежать, идти не мог Лёкса. Заплакав от обиды и боли, Лёкса сломал орешину и, опираясь на нее, запрыгал на одной ноге в сторону Хатыни.

Как громом оглушила Адэлю страшная весть о корове. Бросив все, даже не вытерев руки от теста, кото- рое она замешивала для преснаков, побежала туда, где Лёкса пас корову. Давно так не бегала Адэля, разве что только в молодости. Она бежала напрямик, проди- раясь сквозь густой ельник, обдирая лицо и руки. Под ногами звонко трещал сухой валежник, слезы застилали глаза, а в горле стоял противный ком, который Адэля силилась проглотить, но все никак не могла.

- Ляля-а-а-а!..

Лес подхватил ее крик и стократно отозвался эхом где-то вдали. Кричала Адэля, и сама не узнавала свой голос. Он был сиплый, переходил на визг и вдруг обрывался; от бега и волнения не хватало дыхания. Адэля задыхалась, но она все кричала, кричала, звала свою Лялю, свою кормилицу. А Ляля не отзывалась. Лес стоял молчаливый. Только тяжелое дыхание и глухие удары собственного сердца гулко отдавались в Адэлиных ушах. Слезы душили ее. И когда она поняла, что Лялю уже не воротишь, упала на колени и дала волю слезам да бабьим причитаниям.

Не помнила Адэля, как домой доплелась. А в доме тихо, пусто, сиротливо, будто только что покойника на кладбище снесли. Адэля вновь заплакала тихо, будто заскулила. А как увидела Лёксу, набросилась на него.

- Почему ты Лялю туда повел, неслух? Кому говорила: туда не ходи, за старой баней паси!.. Орехов ему захотелось! По миру всех нас пустил! - Адэля задыхалась от гнева и слез.- Вот получай теперь за свои орехи!..- и подняла