Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

покупаю. Говорят, блокадники не могли наесться досыта до конца жизни. А я со времен советского дефицита не могу избавиться от книжного голода. Проходя мимо стеллажа, я горестным взглядом скользнул по зеленым корешкам собрания сочинений Куприна, где не хватало пятого тома с «Ямой», зачитанной кем-то лет двадцать назад. Если успею, надо перед «Эриком» заглянуть в лавку на Старом Арбате, там иной раз можно поймать все что угодно, самые неожиданные и редкие издания.

Но сейчас важно другое – «выглянд», как говорят поляки, удивительная нация, которой гонор заменил национальную идею.

Самоизнурение внешним видом появилось у меня недавно, лет десять назад. Раньше я одевался на бегу, кое-как и мог, торопясь, выскочить на улицу в чем попало. Однажды в студии мы сели с литературоведом Лёней Истриным в кресла у электрокамина (новшество программного дизайнера) и заговорили о невыносимых муках Довлатова под пятой тоталитаризма. Я внимательно кивал, делая вид, что соглашаюсь, хотя если этот способный алкоголик из обеспеченной советской семьи и страдал при коммунистах, то исключительно от тяжелого похмелья и своей неряшливости, отталкивавшей женщин. Во всем остальном его судьба ничем не отличалась от жизни других начинающих авторов тех лет, веселых бездельников золотой эпохи застоя.

Вдруг мне бросилось в глаза, что у речистого доцента, вольно положившего ногу на ногу, гольфы такого же цвета, что и брюки. Переведя взгляд на свои щиколотки, я обомлел: один носок полосатый, как у папы Карло, второй однотонный – черный. Кошмар! После эфира я метнулся к РозМари, даже не зная, как оправдаться.

– Не волнуйся, Сева, – ответила она, поняв меня без слов. – Тебя брали выше колен. Пасхальный план. А чего ты всполошился? Влюбился, что ли?

– Нет, просто неудобно как-то.

– Не бери в голову! Лучше влюбись!

– Зачем?

– Чтобы глаз горел. В кадре это главное!

Внезапное, как приступ стенокардии, желание выглядеть «комильфо» было только отчасти связано с тем, что я телеведущий и меня изредка узнают на улице или в метро. Ну, как узнают… Иной прохожий посмотрит, мучительно соображая, где он мог видеть этого не юного джентльмена со знакомой рожей. Большинство так и остаются в недоумении, но кое-кто смекает: «Да это же Всеволод Ригин с “АРТ-канала” собственной персоной!» Приходится кивать, улыбаться, соответствовать, выслушивая критику, переходящую в поношение. Нет, уж лучше оставаться инкогнито, хотя есть такие знаменитости, что буквально заболевают, если их никто вокруг не узнает.

Как-то у меня в эфире пролетом из Оклахомы на станцию Зима был Евгений Евтушенко. Мы пили чай в комнатке для гостей, ожидая, пока выставят свет и набьют титры. Поэт рассуждал об искусственности метафор Бродского и удивлялся, что Иосиф, перебравшись в Америку, стал намного хуже писать, как подменили.

– Это, вероятно, потому, что он перешел на английский, – предположил я.

– Возможно. Вот Бунин – он гениально чувствовал русское слово, полжизни прожил во Франции, но так и не выучил язык Бодлера. Понимал, насколько двуязычие опасно для писателя. А Йося ни черта не понимал, да и вообще он переоцененная фигура…

О давней взаимной неприязни двух поэтов знали все. Нобелиат за океаном распространял слухи, будто автор «Братской ГЭС» – платный агент КГБ, что, разумеется, чушь: Евгений Александрович за свои патриотические услуги денег, разумеется, с государства не брал, ему хватало заоблачных гонораров с гигантских тиражей и комфортных путешествий по всему миру за казенный счет. Евтушенко разглагольствовал о Бродском так раскатисто, будто слушали его не я, грешный, с Роз-Мари, а как минимум полный стадион в Лужниках. Одно слово – громкий поэт!

И тут в комнату заглянула помрежка Леночка Чепрак, глуповатая худышка с большой головой и короткими кривыми ножками. У нее на макушке, как всегда, торчал пучок волос, перетянутый цветной резинкой, отчего она удивительно смахивала на мультяшного Чиполлино – героя моего детства, утиравшего нос в классовых боях самому синьору Помидору и даже герцогу Лимону. Леночку у нас так и прозвали – Чипа.

– Ой, извините, – робко спросила она. – А как вас титровать?

– Поэт! – рявкнул Евтушенко и застыл, точно позируя для памятника ваятелю Церетели. – Можно еще добавить: режиссер и фотохудожник.

– Это я знаю, – пропищала наша студийная дурочка. – Фамилия-то у вас какая?

– Что! Фамилия? – Лицо классика исказилось так, словно ему наступили на мошонку.

– Евтушенко, – тихо подсказал я.

– Пошла вон, дурища! – заорала Роз-Мари.

Пискнув «ой!», Чипа скрылась. Потрясенный классик скорбно окаменел минут на десять, потом разразился получасовым монологом. Если коротко: Россия духовно мертва, покрыта коростой невежества и паршой убожества, это его последний приезд на Родину, больше никогда он не ступит на твердь неблагодарного Отечества. Закончив речь, изгой на- отрез отказался идти в студию и засобирался в аэропорт. Перед ним извинялись, каялись, умоляли остаться, повели в кабинет к Дону, где отпаивали 30-летним французским коньяком, но смягчился Евтушенко лишь в тот миг, когда к нему, умирая от благоговения, приблизилась старенькая наша бухгалтерша Ирина Савельевна, пользовавшаяся до сих пор деревянными счетами вместо компьютера, и, млея, протянула книжку для автографа. Увидев зачитанный до дыр древний сборник «Катер связи», пиит смилостивился, буркнул, что у России есть еще шанс на возрождение, и дал-таки интервью, стеная и жалуясь, что поэзия умирает, а он ее последний реаниматолог. М-да, видно, большому таланту удобнее вить гнездо в пустой голове – там просторнее.

Перед уходом Евтушенко, не до конца еще нас простив, хмуро спросил:

– Откуда у вас эта жертва инбридинга?

– Чипа? Девочка из хорошей семьи. Очень попросили… – отводя глаза, объяснил Дон.

– Очень-очень просили, – подтвердила Манана.

– Оно и видно.

По совести сказать, на телевидении таких, за кого очень-очень просили, добрая половина, а то и больше. Они бесят зрителей, огорчают начальство, губят интересные задумки, но избавиться от них невозможно, хотя все давно уже позабыли, кто именно когда-то за них хлопотал.

Тем же вечером созвали совещание. Повестка: «Что делать с Чипой?» Это был не первый ее прокол, и градус некомпетентности, ка к говорится, нарастал. «Уволить!» – потребовала Роз-Мари, в чью творческую группу входила эта недотепа. «Ну нельзя же так сразу…» – вздохнул Борис Леонидович, и было ясно, что он чем-то обязан семейству Чепраков. По непроверенным слухам, с Линдой Вениаминовной, мамашей Чипы, у него в молодости был бурный роман в загранкомандировке, кажется, на Венецианском биеннале. «Дать испытательный срок – месяц. Потом, если снова перепутает Стржельчика со Стриженовым, выгнать к чертям собачьим!» – предложила Манана, замша Донишевского. Повисла пауза, и тут очнулся от алкогольной полудремы мудрый Митя Кувандыкин, наш серый кардинал: «Давайте лучше отправим ее на учебу!» И он объяснил, что при «Вышке» созданы топ-курсы