Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

телевидения, пришла бумага из Администрации президента, они предлагают направить туда для повышения квалификации молодого, хорошо зарекомендовавшего себя сотрудника. Все переглянулись. «А что? Это мысль! – просветлел Дон. – Так и сделаем!»

Ну, вот, опять на меня накатил мемуаразм. Я посмотрел сначала на часы (еще не опаздываю, но пора ускоряться), потом – на себя в зеркало. Собираясь к подруге, пусть и давней, мужчина, ясное дело, старается выглядеть получше. Конечно, это не идет ни в какое сравнение с истошной и дотошной подготовкой женщины к свиданию, но все-таки… Однако позавчера никакого рандеву у меня не было, а я так же мучился, меняя галстуки и сорочки. Прежде я напяливал, торопясь, первое попавшееся, ведь на студии в высоком стенном шкафу висят мои эфирные комплекты: два однотонных костюма, светло-серый и темно-синий, два пиджака – маренго в крупную клетку и бежевый твидовый. Там же – полдюжины рубашек, белых и тонированных, а также галстуки на все случаи жизни, включая черный, если помрет кто-то из светочей культуры: «Сегодня пришла скорбная весть: не стало…»

На каждого крупняка у нас заранее заготовлен некролог, его изредка обновляют, вносят новые звания, титулы, регалии… За известным человеком, как за кометой, тянется длиннющий яркий информационный хвост, и он чаще всего не соответствует крошечному и пустяковому «ядру». Смерть все ставит на свои места, не сразу, но неумолимо. Если я вдруг уйду «в дальнюю область, в заоблачный плёс» (Светлов), брык – и нету, обо мне, показав на экране мой жизнерадостный портрет, скажут так: «Умер честный чернорабочий эфира, труженик вранья, верный товарищ, любящий муж, отец, дед…» И если расщедрятся, покажут какую-нибудь мою семейную фотографию… А что еще? Достаточно. «А там наследник в добрый час придавит монументом вас…» (Лермонтов.)

Я снова посмотрел на себя в зеркало. Откуда же взялась у меня эта придирчивость к одежде? То галстук не тот, то брюки неправильно внизу заминаются, то воротничок налезает на лацкан пиджака, то ботинки выглядят по-клоунски… Подозреваю, виновата близкая старость, подло уродующая плоть. Вот уже на правом виске снова наметились пятна, похожие на гречку, да и, встав с постели утром, я некоторое время хожу как старик Хоттабыч из одноименного фильма. Странно, что джинну не пришло в голову вырвать волосок из бороды, пробормотать заклинание и снова стать молодым, как наследный принц из «Тысячи и одной ночи»: «Он протянул руку, и низ живота ее был как сливочное масло…» Нет, вы мне скажите: если человек создан по Божьему образу и подобию, почему Творец забыл поделиться с нами бессмертьем? Мог бы, Предвечный, расщедриться: подобие, так уж подобие, а не симулякр. Но нет, получите тлен и гноище на выходе. «Вот эти скрепы рук червь жадно сгложет. Пять строк историка – с мысл бытия» (Брюсов). И, возможно, мое трепетное отношение к одежде есть подсознательный протест против грядущего распада. Неплохая версия. Эх, почему я не психоаналитик вроде Амалии – о золотился бы! «Что вы почувствовали, когда впервые мужчина положил вам руку на ягодицу? Вспомните – на левую или правую? Очень важно! От этого зависит стратегия лечебного курса!»

Я наконец оделся и перед тем, как спуститься на первый этаж, приоткрыл дверь верхнего санузла: в нос шибанул запах нечищеного вольера, а в раковине, будто в старой городской луже, стояла темная вода, подернутая жирной серой пленкой. Заглянуть в унитаз у меня недостало мужества, я лишь схватил с полки «мойдодыра» «Кензо» и прыснул себе на подбородок. Слава подарила мне этот одеколон лет пять назад на день рождения (жене я сказал: коллеги расщедрились), и флакон все никак не кончается, ибо наши свидания нечасты, как грибные дожди над Каракумами. Бывают, знаете, такие редкопостельные дамы. Она в моем телефоне значится под своим именем, даже не надо шифроваться на случай, если на Инь накатит приступ ревности, чего, кстати, давненько не случалось. А раньше чуть что:

– Слава О. Кто это?

– Так, один мужик. Составитель сборника «Мистификаторы Серебряного века», – отвечать следует быстро, не задумываясь, придавая лицу выражение легкой скуки.

– Ладно, поверим…

Перед свадьбой надо проводить с парами, подавшими заявление в загс, краткий курс «бесконфликтного брака» и отдельное практическое занятие посвящать теме «Этика измены». С этой проблемой сталкивается рано или поздно любая чета за редкими исключениями. Между прочим, там на полочке «мойдодыра» стоят еще «Богарт» – его обожает альтистка Данилова – и пузырек One man show – л юбимый аромат Птицы-Говорун. Инь же предпочитает старый-добрый «Арамис», который я при необходимости ношу в портфеле, чтобы слегка опрыскаться перед возвращением в семью. Сегодня запах дня – « Кензо»!

Я нашел в мобильнике «Славу О» и кликнул, но в ответ услышал искусственный голос: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Попробуйте позвонить позднее!» Странно, раньше она всегда откликалась сразу, особенно в день свидания. Видно, готовит свой сложный дамский организм к предстоящему счастливому потрясению…

11. Слава Отрубинштейн

С Брониславой Трубиной-Штейн мы познакомились давным-давно. Я, защитившись, преподавал на родном литфаке, вел семинар по Серебряному веку и делал первые шаги на телевизионном поприще. Она была иногородней аспиранткой и писала диссертацию об Амфитеатрове. Как-то я читал в большой аудитории лекцию «Блок и эсеры», народу набилось много, наверное, из-за того, что кто-то пустил слух, будто я обнародую новые материалы о болезни великого поэта, сведшей его в могилу. Хворь, что и говорить, пикантная, хотя в те времена она встречалась не реже подагры или геморроя, чуть проигрывая, возможно, популярной чахотке. Недуг этот не зря называли французским, весь цвет парижской литературы переболел льюисом, Шарль Бодлер считал, что только мозг, пораженный бледной трепонемой, способен выдавать шедевры, и молодые виршеплеты, равняясь на гениев, радостно сообщали собратьям, что наконец-то им удалось в заведении мадам Ля Бурдон подхватить перспективную инфекцию. Несчастные идиоты! Скажу по собственному опыту: один только страх перед этой заразой способен довести до изнеможения.

Но вернемся к той лекции. Вещая с кафедры студентам, ощущаешь себя чем-то вроде друида, беседующего с деревьями: шелестят в ответ – и на том спасибо. Вдруг я почувствовал горящий взор, устремленный на меня из зала, присмотрелся и обнаружил в третьем ряду интересную блондинку, судя по виду, аспирантку или соискательницу не старше тридцати – благословенный возраст, когда тело еще молодо и соблазнительно, но уже достаточно искушено, а следовательно, в его расположение можно проникнуть без пароля «любовь», ко многому обязывающего. «Как заманчивы и страстны поцелуи без любви!» (И снова – Брюсов.) После лекции она подошла ко мне, чтобы задать вопрос