Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

«Вымпел» с помощью ваучеров, обанкротил и продал частями под склады, офисы, рестораны и казино. Место козырное, Ленинградка, возле «Войковской». Тесть как член профкома сопротивлялся, организовывал пикеты, ходил на зюгановские митинги, писал лично Ельцину, напоминая беспробудному гаранту про обещание лечь на рельсы, если реформы повредят трудовому народу, но все бесполезно: для начала уволили, а потом неизвестные качки в черных кожаных куртках отметелили правдолюба в подъезде. Оправившись от побоев, он на почве торжества всеобщей несправедливости слег еще и с инфарктом. А «прихватизатор» распатронил завод, отъехал за границу, прикупив замок в Баварии, где через пару лет изнемог и помер от злоупотребления немецким пивом, ирландским вискарём и ядреными шлюхами, которых гуртами выписывал с Украины.

Зинаида Николаевна ненадолго пережила мужа. Никогда не жаловалась на здоровье, делала по утрам зарядку, пила натощак отвар шиповника, бегала по Ходынскому полю на лыжах, но есть такая болезнь – рак, и кого в следующий раз эта сволочь схватит своими смертоносными клешнями – неведомо. Когда я в последний раз видел ее в больничной палате на «Каширке», несчастная напоминала узницу Освенцима, так и не дождавшуюся Красной армии-освободительницы. Она завещала квартиру и фазенду детям. Ах, какая была у меня теща, мудрая, заботливая, незлобивая, все правильно понимавшая, внучку обожала, с меня пылинки сдувала, а готовила покойница – пять звезд от Мишлен. Такую можно только в лотерею по имени «жизнь» выиграть. Однажды я случайно услышал разговор на кухне (мы жили тогда с ними). Инь жаловалась, что я стал заглядываться на других женщин, а Зинаида Николаевна ответила:

– Дочка, семья для того и нужна, чтобы от грехов отдыхать.

Трешку сначала сдавали, и это была серьезная прибавка к семейному бюджету, но Тимофей настоял на продаже и, получив половину от выручки, купил себе убитый домик в Гринциге, пригороде Вены, своими руками со временем сделав из развалюхи времен Франца-Иосифа конфетку – ее даже иногда туристам показывают. Наша старшая внучка сейчас живет у него – якобы совершенствует свой немецкий, а на карманные расходы зарабатывает покером по интернету. Зинке долго везло. Поверив в свою удачу, стала играть по-крупному, но как доложил на днях шурин, фортуна отвернулась от нее, и она продулась в пух и прах, развели лохушку, как в гоголевских «Игроках». Ладно бы еще местным профукала, они люди цивилизованные, даже если и шулеры, так нет же – нашим кавказцам, а с этими не поспоришь. Часть долга он вернул и выпросил месяц, чтобы собрать остальное, а всего (страшно вымолвить) – десять тысяч евро. Инь еще ничего не знает. С ума сойдешь с этим потомством!

8. Кто посадил Бродского?

Хлопнула калитка – вернулся с пробежки Артём. Лицо лоснится счастьем, ранняя лысина (он постарше Гингемы) блестит от заслуженного пота. Зять словно сошел с рекламной картинки: серая футболка, тайтсы цвета маренго, обтягивающие ляжки, будто балетное трико, и еще черная жилетка со светоотражающими полосками, на поясе подсумок с флягой, а на ногах кроссовки, похожие на игрушечные тракторы. Вся экипировка фирменная, с непременной галочкой фирмы «Найк» в самом видном месте. На запястье часы размером с банку икры, они показывают не только время, но и все процессы, происходящие в организме во время целительного бега: пульс, давление, тонус… С зятем вернулся и наш ризеншнауцер. Ницше. Он в самом деле своей заросшей с проседью мордой похож на великого философа. Немолодой пес (по собачьим меркам мой ровесник, полупенс), тяжело дыша, доплелся до крыльца и рухнул на бок, косясь на меня умирающим карим глазом, мол, пристрели, хозяин, чтобы не мучился! А нечего с молодыми бездельниками равняться, старый дурак!

– Пятнадцать километров! – с нисходительно посмотрев на ризена, доложил Артем с таким гордым видом, точно вернулся из забоя, поставив мировой рекорд по добыче угля.

– Поздравляю! – кивнул я, сдерживаясь, чтобы не сказать какую-то гадость.

Во времена моей советской молодости граждане, нигде не работающие, бегали в основном от милиции, ведь за тунеядство могли и срок впаять: кто не работает, тот не ест. Только не рыдайте мне сразу о Бродском! Там совсем другая история. Во-первых, его не посадили, а выслали на свежий воздух в северном направлении. Во-вторых, кто ему мешал вступить в ленинградский профком литераторов, где состояли на учете все местные бумагомаратели, не принятые в Союз писателей? Поди плохо: трудовой стаж идет, бюллетень оплачивается и всегда наготове бумажка для участкового. Так нет же, он нарочно нарывался, биографию рыжий делал, как догадалась умная Ахматова, тоже большая мастерица сочинять о себе небывальщину.

Вот, к примеру, наш сосед Яша Ямбов, живущий в литфондовской халупе, бузил, пьянствовал, развратничал, вел антиобщественный образ жизни, но чуть что – справку от профкома, как охранную грамоту, в нос милиционеру, а тот под козырек: «Извините, товарищ писатель, неувязочка вышла!» Чтобы всерьез поссориться с советской властью, надо было отчубучить что-то вроде Даниэля и Синявского, который под псевдонимом Абрам Терц хаял в зарубежной прессе СССР, а сам тем временем, будучи научным сотрудником Института мировой литературы им. Горького, строчил статьи о триумфальном шествии метода социалистического реализма. Вот за такое двурушничество строго наказывали и правильно делали. Как справедливо заметил Шолохов: не гадь в корыто, из которого ешь!

Впрочем, у осведомленного Пети Шуринова есть своя версия посадки Бродского, позаимствованная из мемуаров Евгения Рейна, опубликованных в «Литературной газете». Тот пишет, что упек под суд будущего нобелиата его же соплеменник по фамилии Лернер, председатель профкома института, где Иосиф учился. Этот тип по совместительству возглавлял еще и районную народную дружину, а значит, был вхож в местные правоохранительные органы. От него-то и прилетело Бродскому. Резкий по натуре, поэт надерзил старшему по званию еврею, тот поклялся отомстить и обещание выполнил. Впрочем, Лернера и самого вскоре «закрыли» за ношение чужого боевого ордена и хищение из вузовского клуба бархатного занавеса, который за хорошие деньги он продал цеховикам, строчившим вечерние дамские платья.

– И еще я отлично пропотел, – д обавил стайер, жмурясь от удовольствия.

– Очень хорошо! А что у нас с засором на втором этаже?

– Я залил «Тирот». Если будет время, посмотрю, – поморщился он так, словно я спросил его о чем-то совсем неприлично-сокровенном – качестве утреннего стула или яркости последнего внебрачного оргазма.

– Какой к черту «Тирот»? Там земснаряд нужен. Сидишь дома, так сделай хоть что-нибудь!

– Я вас услышал.

Да, зять у нас – фрукт! А чем еще взрослая дочь может отомстить отцу за свое недоласканное детство, за прогулы родительских собраний, за поздние возвращения в семью с пирушек и пропущенные