Где начинается Европа - Тавада Ёко

жить. Когда ей исполнилось восемьдесят, она выразила желание перед смертью увидеть родной город, Москву. Сыновья оформили ей визу и сопровождали в поездке по Транссибирской магистрали. Но когда над Сибирью взошло третье солнце, матери в поезде уже не было. Братья обыскали поезд с первого до последнего вагона, но мать не нашли. Проводник рассказал о старике, который три года назад перепутал вход в туалет с выходом из поезда, открыл дверь вагона и вывалился наружу. Братья получили специальную визу и на региональном поезде поехали по маршруту в обратном направлении. На каждой станции они выходили и спрашивали, не видел ли кто-нибудь их мать. Прошел месяц, но они не нашли ни малейшего следа.

До этого места рассказ я еще помню, а потом, видимо, засыпала. Мама читала мне истории, которые так ярко заполняли переход ко сну, что время бодрствования по сравнению с ним теряло мощь и краски. Много лет спустя я случайно нашла продолжение истории в библиотеке.

Пожилая художница выпала из поезда и потеряла память. Она не помнила ни своего происхождения, ни цели поездки. Она осталась в сибирской деревушке, которая странным образом казалась ей очень знакомой. Лишь по ночам, когда женщина слышала приближение поезда, ей становилось неспокойно, и иногда она в одиночку даже брела через темный лес к путям, словно на чей-то зов.

XIV

В детстве мама часто болела, так же как ее мать, которая полжизни провела в постели. Моя мама выросла в буддистском храме, и каждый день в пять утра слышала молитву, которую ее отец, настоятель храма, читал с учениками.

Однажды, когда она в одиночку сидела под деревом и читала роман, к ней подошел студент, посещавший храм, и спросил, всегда ли она выбирает такие толстые книги. Мама тут же ответила, что больше всего хотела бы читать роман настолько длинный, что его невозможно дочитать, так как, кроме чтения, ей заняться нечем.

Студент на секунду погрузился в размышления и потом рассказал, что в московской библиотеке хранится длинный роман, который в жизни не прочтешь до конца. Роман не только длинный, а еще загадочный и коварный, как леса Сибири, поэтому если в него зайти, то можно легко заблудиться и уже не найти дорогу назад. С тех пор Москва стала для мамы городом грез, центром которого была не Красная площадь, а библиотека. Вот что рассказывала мне мама о своем детстве. Я, будучи маленькой девочкой, не верила ни в бесконечный роман в Москве, ни в студента, которым мог быть мой отец. Мама хорошо умела врать и делала это часто и с удовольствием. Лишь когда я видела ее в лесу за чтением, меня всё-таки охватывал страх, что однажды мама может исчезнуть в каком-нибудь романе. Она никогда не торопилась при чтении. Чем напряженнее была история, тем медленнее мама читала.

На самом деле она не хотела никуда прибывать, даже в «Москву». Ей больше была по душе бесконечно большая «Сибирь». А вот у папы всё было иначе: он не добрался до Москвы, но, получив наследство, основал собственное издательство, носившее имя города грез.

XV

Из дневника

В проходе всегда стояли несколько мужчин; они курили сильно пахнущие сигареты марки Stolica[12].

– Долго еще до Москвы? – спросила я старика, который вместе с внуком смотрел в окно.

– Еще три дня, – ответил он и улыбнулся глазами между глубокими морщинами.

Через три дня я действительно пересеку Сибирь и прибуду туда, где начинается Европа?

Внезапно я ощутила страх перед прибытием в Москву.

– Ты из Вьетнама? – спросил старик.

– Нет, из Токио.

Его внук посмотрел на меня и тихо спросил дедушку:

– Где находится Токио?

Старик погладил ребенка по голове и ответил тихо, но отчетливо:

– На Востоке.

Ребенок умолк и секунду смотрел куда-то в воздух, словно там было видно город. Город, который мальчик, вероятно, никогда не посетит.

Разве я в детстве не задавала подобных вопросов?

– Где находится Пекин?

– На Западе.

– А что находится на Западе за морем?

– Америка.

Мой земной шар определенно не был круглым, а скорее напоминал вечернее небо, в котором фейерверком вспыхивали незнакомые места.

XVI

Ночью я проснулась. Дождь тихо стучал в оконное стекло. Поезд ехал всё медленнее. Я посмотрела в окно, пытаясь разглядеть что-то в темноте…

Поезд остановился, но вокзала не было видно. Очертания берез становились отчетливее, их кожица – всё светлее; и внезапно между деревьями мелькнула тень. Медведь? Я вспомнила, что многие сибирские народы хоронили кости медведей, чтобы животные могли возродиться. Был ли это медведь, только что вернувшийся к жизни?

Тень двигалась к поезду. Это оказался не медведь, а человек. Тощая фигура с закрытым мокрыми волосами лицом приближалась, вытянув руки вперед. Слева я увидела свет трех фонариков. Лицо на мгновение осветилось: это была старуха. Глаза ее были закрыты, а рот открыт, словно она хотела закричать. От света фонариков она вздрогнула и исчезла в темном лесу.

Это был фрагмент моего романа, который я написала перед поездкой и зачитала маме. В этом романе я не предусмотрела для нее тайного пути обратно, поскольку, в отличие от той московской книги, мой вовсе не был длинным.

– Неудивительно, что этот роман такой короткий, – сказала мама. – Когда появляется женщина, книга вскоре заканчивается ее смертью.

– Зачем ей умирать. ОНА же Сибирь.

– Почему Сибирь – это ОНА? Ты прямо как твой отец. У вас в голове одно: поехать в Москву.

– А почему ТЫ в Москву не едешь?

– Потому что иначе вы не доберетесь. А раз я остаюсь здесь, вы сможете туда попасть.

– Тогда я тоже туда не поеду и останусь здесь.

– Поздно. Ты уже в пути.

XVII

Из письма родителям

Европа начинается не в Москве, а еще раньше. Я посмотрела в окно и увидела знак в человеческий рост; на нем были нарисованы две стрелочки, а под ними слова «Европа» и «Азия». Знак стоял посреди луга, как одинокий таможенник.

– Мы уже в Европе! – крикнула я Маше, которая пила чай в купе.

– Ага, за Уралом всё Европа, – невозмутимо ответила она, продолжив пить чай.

Я подошла к французу, единственному в вагоне иностранцу, помимо меня, и рассказала, что Европа начинается не в Москве. Он усмехнулся и сказал, что Москва – НЕ Европа.

XVIII

Из первых путевых заметок

Официант поставил на стол мою тарелку борща и улыбнулся Саше, который рядом со мной играл с деревянной куклой, матрешкой. Он вынул из ее живота фигурку круглой крестьянки. Меньшую куклу тут же разобрали, и из ее живота – ожидаемый сюрприз – появилась фигурка еще миниатюрнее. Отец Саши, который всё это время с