Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

кармана обшарпанный, с треснувшим экраном «самсунг». – Вишь? Ну вот. У меня-то старый был кнопочный и не фурычил уже ни шиша, а тут сенсорный экран, все дела. Интернет, само собой. А еще, гляди, мне Леха показал, здесь штука есть такая – «Алиса» называется. Ты ее спрашиваешь, а она тебе на любой вопрос отвечает. Прикинь!

– Да знаю я, – улыбнулся Головин.

– Не, ты смотри! Алиса, когда в наш магазин водку привезут?

– Ой, даже не хочу об этом говорить, – промурлыкал в телефоне девичий голос.

Мишка довольно захохотал.

– Ты, Миш, как ребенок, честное слово, – покачал головой Игорь Иванович. – С этой Алисой, поди, и дела все забросил?

– Дела у меня днем. А вечером куда деться – зимой-то? Сидишь один, как сыч. Словом переброситься не с кем. А тут – пожалуйста…

– Я так и не понял, какая связь между Алисой и фингалом у тебя под глазом?

– Да че там понимать! Я ж тебе толкую! Пришел я к Люське Печенкиной – похвастаться. Мы же с ней подруживаем иногда. Когда она в настроении. Баба-то одинокая, сам понимаешь. Ну вот… Смотри, говорю ей, какая у меня полюбовница есть. Спрашиваю у Алисы: «Любишь меня?» А она: «Люблю». Я ж для смеху! А эта дура приревновала! Нет, ты прикинь – к телефону ревновать? Ну и засветила мне со всей своей рабоче-крестьянской любовью промеж глаз! Етить-колотить! – Михаил с обидой рубанул воздух рукой. – Хожу теперь по деревне вечером, дорожки освещаю фонарем своим.

– Ох, Михаил, добром ты не кончишь. Тебе бы жениться. Чем тебе та же Люська плоха?

– Да ты че, Иваныч, на кой черт я ей сдался? Ты ведь Люську знаешь. Это ж танк, а не баба! Самоходная, блин, установка! Она картошку копает – от нее пар валит. А дрова, ты видел, как она колет? Она ж полено с одного раза – хрясь! – и в лоскуты. А от меня в хозяйстве проку, как от козла молока. Култышкой своей вон ковыряю потихоньку… Не-е! Не готов я ущемлять свое мужское самолюбие. Не дождется.

– Так сопьешься же один!

– Не боись. Я свою норму знаю. Ладно, покедова! – Мишка хлопнул Игоря Ивановича по плечу. – Я на ферму. А вечерком жду. На дичь!

* * *

Вечером за столом, разговорившись под дичь и привезенный Головиным коньячок, Мишка доложил, что в Растеряеве все по-старому. Саврасиха жива-здорова. Че ей, старой кочерыжке, сделается? Митька Люськин четверть на «отлично» закончил.

– Вот ведь головастый пацан! – восхищался Михаил. – Я-то обормотом был в школе.

В общем, все идет своим чередом. А вот на ферме беда. Флянтиков зарплату три месяца не платит, половина баб поувольнялись. С такими делами и последние разбегутся. Кто за скотиной смотреть будет? А тут еще слухи пошли, что на Флянтикова налоговая наехала. Так он затихарился где-то, на ферме не показывается. Не сегодня завтра корма закончатся, а ему – етить-колотить! – и дела нет. Хозяин, называется…

– Ты-то как? – Игорь Иванович с улыбкой смотрел на разошедшегося соседа.

– Да че мне сделается?

– Не тоскливо зимой одному?

– А мне когда тосковать-то? – удивился Мишка. – Бабы поразбежались, так я на ферме с утра до вечера. Веришь, нет – с доильным аппаратом наловчился управляться. Дальше так пойдет – я почетным дояром сделаюсь. Вечерами вот только… Сижу как неприкаянный, в ящик этот проклятый пялюсь да с Алиской вон разговоры разговариваю…

У Головина сердце сжалось, когда он представил, как Мишка вечерами беседует с телефоном. Один. В пустой избе.

– А как насчет этого? – Игорь Иванович кивнул на бутылку.

– Иваныч, ты что?! Я ж обещал! На Новый год… и то чисто символически. По тихой грусти. Чес-с-слово!

– Мужик!

– Ну так!

У кровати на полу Головин заметил стопку книг. На корешке одной из них разглядел: «Судьбы России».

– Читаешь?

– Да лучше бы не читал. Расстройство одно. Вот скажи мне, Иваныч… Как так получается? Возьми хоть ту же Германию. Ни нефти у нее, ни газа. На карте и то хрен разглядишь! Но старики у них на свою пенсию по всему миру путешествуют. А наши? Куда наша Саврасиха может путешествовать, кроме как до сортира в огороде и обратно? Или вот ты. Всю жизнь в школе горбатился, детей разумному, доброму, вечному учил. И много ты заработал? Че ты себе окромя больного сердца и давления нажил? Может, ты в отпуск на море ездишь? Или в санаторий? Ведь гад этот, Генка, Поскребыш который, – он же, ежели по совести сказать, прав! Это что у нас за государство такое, если ты на свою учительскую зарплату, окромя еды и штанов, ничего купить не можешь? Митька после школы в университет хочет поступать. Люська узнавала: три бюджетных места, а платно – сто двадцать тыщ в год. Где Люська тебе сто двадцать тыщ возьмет? У нее зарплата – восемь. А пацан башковитый. Все олимпиады по математике выигрывает в области.

– Так-то оно так, Миша. – Игорь Иванович невесело усмехнулся. – Самому тошно на все на это смотреть. А что делать? До неба высоко, до власти далеко.

– Так гнать такую власть надо! Поганой метлой!

– Я тебе, Миш, как учитель истории скажу: у нас всякий раз, как народ власть скидывал, страна кровью умывалась.

– И что ж? Молчать теперь в тряпочку?

– Не знаю, Миша, не знаю. – Головин вздохнул. – Нет у меня для тебя ответа. – И тут же, улыбнувшись, добавил: – А ведь ты Поскребыша за такие же разговоры чуть глаза не лишил. А?

– Я его не за это. Я за то, что ему на родину свою глубоко плевать, – возразил Мишка. – Поскребышу без разницы, какая власть! Он при любой власти свою страну хаять будет. Генка же всегда землю эту презирал. И людей, что на ней живут и пашут ее. И родителей своих – за то, что не гнались за длинным рублем, а всю жизнь здесь, в родной деревне, детишек учили. Не могу я тебе всего этого, Иваныч, объяснить! Не умею.

– Да понятно, Миш. Все так. Таких поскребышей хоть золотом осыпь, все равно дерьмом плеваться будут.

Михаил поднял рюмку. Замер.

– Знаешь, Иваныч, мне в последнее время сон один и тот же снится.

– Что за сон?

– Мне лет десять, наверное, было. – Мишка поставил рюмку на стол. – Поехали мы с родителями на море, в Гурзуф. Батин сослуживец армейский в гости позвал. А там – красотища! Пляж, море, солнце. Фрукты – ешь не хочу! Я из воды целыми днями не вылазил. После нашей-то лужи! Со скал нырял. Мамка ругалась! А тут как-то раз