Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

Пока он добирался от станции до деревни по узкой, протоптанной сельчанами тропинке, весь взмок. Солнце припекало. Слежавшийся снег вокруг покрылся ледяной коркой и перламутрово переливался под ласковыми весенними лучами. А над головой раздавался радостный щебет натерпевшихся за зиму птах.

Головин с трудом отворил калитку. Пробрался по осевшему снегу к дому, постоял, облокотившись о перила крыльца. Отдышался, сходил в сарай за лопатой и – потихоньку, с передыхами – стал расчищать тропинку от крыльца к калитке. Время от времени он поглядывал на соседский дом. Странно… Запил Мишка, что ли? Двор заметён, крыльцо снегом завалено. Уехал куда?

Он уже заканчивал с расчисткой, когда подошла Люська:

– Здравствуйте, Игорь Иваныч.

– Здравствуй, Людмила.

– Давненько не показывались. Все на работе? Заняты, поди, с охламонами вашими, забыли нас совсем? Думала, на весенних каникулах приедете…

– Да я, Люда, приболел. На днях только из больницы выписался.

– Ну да, ну да… – Она отвела глаза.

– А у вас как дела? Что-то Михаила не видать. Снег во дворе, гляжу, не убран… Загулял, что ли?

Люська всхлипнула.

– Ты чего, Люд? – Игорь Иванович с тревогой посмотрел на соседку, только сейчас обратив внимание на ее черный платок.

– Нету больше нашего Миши. Помер. В прошлую пятницу схоронили.

Головин, оглушенный страшным известием, долго молчал. Наконец, придя в себя, с трудом выдавил:

– Как же так?

– Затосковал он в последнее время. Как ферму закрыли, так и затосковал. Мужик без работы – сам знаешь… Телевизор целыми днями смотрел, про политику все. Да Трофима слушал, «Аты-баты» свои… Не разговаривал ни с кем. Сидел и пил. А он же до этого три месяца – ни грамма. Я, говорит, Иванычу обещал. А тут Вова, паразит, какую-то отраву притащил. Лиходей проклятый! У самого ноги отнялись, еле откачали. А Миша…

Игорь Иванович обессиленно опустился на скамейку у ограды:

– Так что же вы молчали? Почему не позвонили?!

– Миша не велел. Он ведь не сразу умер. В больнице еще сутки жил. Я с ним до конца была. – Люся опять всхлипнула. – Так он строго-настрого наказал не звонить тебе, не тревожить.

– Да почему?!

– У Иваныча, говорит, сердце больное. Ему волноваться нельзя. Беспокоился.

Головин зачерпнул снега, отер лицо.

– Надо было позвонить. Надо было…

Люська осторожно присела рядом.

– Ты не думай, Игорь Иванович, мы Мишу по-людски похоронили, как положено. – Она вроде как оправдывалась. – Церкви-то у нас, сам знаешь, нет, так Саврасиха всю ночь над ним Псалтырь читала. Подкосила ее Мишина смерть. – Люська сокрушенно покачала головой. – Они ж если когда и ругались, так это так… шутейно. Любила она его. Своих-то детей Бог не дал, так она его, точно сына родного… А как схоронили Мишу – совсем сдала, старая. Забегаю к ней после работы, приглядываю. Миши нет, вот и некому.

– А Вова? Вова как?

– Лиходей-то? Вот уж с кем натерпелись! Он ведь как узнал, что Миша помер от отравы его, так мы думали, умом тронется. Уж как кричал да бился! Сестра его боялась одного дома оставлять: как бы чего не сделал над собой. Осиротел он без Миши. Че уж говорить? Осиротел. За ним ведь, как за дитем неразумным, догляд нужен. Они ж с Мишей были как ниточка с иголочкой. Каково Вовке теперь без него?

Головин достал из кармана пузырек, закинул под язык таблетку.

– Люд, а у тебя ключи есть от Мишиного дома?

– Зачем тебе?

– На память хочу что-нибудь взять. Можно?

– С собой у меня ключи, Игорь Иванович, – почему-то обрадовалась Люська.

Пробравшись к крыльцу по серому ноздреватому снегу, они обнаружили, что замок сорван. В доме кто-то основательно похозяйничал. Люська первым делом сунулась к ящичку с документами. Орденская книжка лежала в стопке бумаг. Сам орден пропал.

– Сволота! – выругался Головин.

– Это не наши! – дернула головой Люська. – Наши не могли. Залетные, видать.

В доме было пусто, холодно и неприютно. Кое-что из вещей, как водится, разобрали на память деревенские. На столе Головин заметил дембельский альбом. Смахнув пыль, раскрыл. С фотографии на него смотрел непривычно серьезный, совсем еще юный Мишка. В новенькой форме, с автоматом на груди, рядом знамя части. Фотография с присяги.

– Я возьму, Люсь?.. – спросил он осипшим голосом.

– Бери, Игорь Иваныч, бери.

Он последний раз окинул взглядом холостяцкое жилье своего товарища. Задержавшись в дверях, погладил дверной косяк – попрощался.

Вышли во двор.

– Айда, Игорь Иванович, ко мне, – предложила Люська. – Помянем Мишу. Да и ночевать у меня оставайся. Чего ты один в нетопленой избе будешь? – Она с беспокойством поглядывала на бледного, осунувшегося соседа. – Гляжу, лихостит[2] тебя?

– Пойдем. Помянем. Только сначала на кладбище сходим. А ночевать не останусь. Домой поеду.

* * *

Как Люська ни уговаривала, ночевать Головин так и не остался. Отправился домой на последней электричке. Людмила велела сыну его проводить: очень уж неважно Игорь Иванович выглядел.

До станции шли молча. Митька простуженно шмыгал носом. Подоспели вовремя: вдалеке как раз показались огни электропоезда.

Головин протянул руку:

– Ну что, Митя? Прощай. Слушайся мать. Ей, сам знаешь, нелегко. Один ты у нее теперь.

– До свидания, Игорь Иванович.

Митька по-мужски крепко тряхнул его руку в ответ.

– Как поступать соберешься – звони. Чем смогу – помогу. Телефон мой у мамы есть.

– Спасибо, – смущенно ответил Митька.

– Ну, бывай.

Головин взялся за поручни. Пройдя в вагон и сев у окна, вгляделся в темное стекло. На пустом перроне одиноко маячила щуплая фигурка. Митька не уходил. В тусклом фонарном свете было видно, как он зябко ежился и поджимал ноги в худых ботинках. Вот так же совсем еще недавно Головина провожал Михаил. Электричка тронулась. Митька, сделав несколько шагов, вдруг сдернул с себя шапку и, сжав ее в кулаке, вскинул над головой. Порывистый жест был до боли знаком. Игорь Иванович глухо застонал.

* * *

Приникнув лбом к холодному стеклу, Головин безучастно смотрел в окно вагона. Мимо проносились серые полустанки, заброшенные избы с заколоченными крест-накрест окнами, покосившиеся электрические столбы. Вдали, на фоне белеющего в полях снега, неприкаянно торчали черные скелеты деревьев.

Глядя на эту сирость и бесприютность, Игорь Иванович вспомнил рассказ Михаила о том, как умирала его мать. Она последние полгода лежачая была, не вставала совсем. Мишка сам за ней ухаживал, никого не подпускал. Последние несколько суток, перед смертью, не отходил от нее. Рассказывал, что мать несколько раз вытягивалась уже. Тогда он усаживал ее в постели, обнимал со спины и держал. Прижмет – и держит. Не отпускал. Туда не отпускал!.. И