Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

– Ну да… Соскучились, говорят.

– Да от-тож… Удивляюсь я жинке твоей. Мужик цельное лето шаболдается незнамо где, а ей и дела нет. Не показалась ни разу.

– Да это я запретил.

– А что так? Или плохо живете?

– Нормально живем. Просто одному побыть захотелось.

– Ишь ты… – Саврасиха пожамкала губами. – И детки есть?

– И детки есть, и внуки.

– Ишь ты! – опять подивилась Саврасиха. – Чудно́ живете, молодые. Был бы мой Николай Михалыч жив, рази ж я от него куда делась?

– Хорошо жили?

– Душа в душу. – Саврасиха промокнула кончиком платка уголки глаз. – Только вот ребятишек Господь не дал. Застудилась я да надорвалась… В лагере. На лесоповале. Я ведь зэчка. Слыхал, поди?

– Разное люди говорят, – смутился Головин.

– Ну да… – Она опять утерла глаза. – Чужой рот не свои ворота, не затворишь.

– А за что сидели, Анна Григорьевна? – не удержался он.

– Так убивица я.

Головин опешил. Что угодно ожидал он услышать, только не такое.

– Вижу, не веришь?

Он замялся.

– Да ты не пужайся, – печально улыбнулась Саврасиха. – Я девчонкой тогда совсем была, только школу закончила. В техникум поступать собиралась. Мы с мамкой в Свердловске жили. Папку мово на фронте убило. Война только зачалась, а мы уж в августе похоронку получили. Мамка по первости убивалась. А потом… Сама-то она на заводе работала. Ну и сошлась там с этим контуженым… Это уж после войны. – Она вздохнула. – Пил он. А как напьется – гонял нас. У соседей, бывало, переночуем, поутру домой вертаемся, а он и не помнит ничего. А в тот раз я с танцев пришла, за полночь уже. На крыльцо поднялась, глядь – дверь расхлобучена, а в дому тёмно. Я поначалу-то не поняла ничего. Слышу только, возня на кухне и хрипит кто-то. Страшно так, со свистом. Я свет зажгла, а там…

Саврасиха вдруг жалобно, по-детски заплакала. Игорь Иванович смотрел на нее потрясенно.

– Гляжу, – продолжила она, – мамка на полу лежит, в крови вся, а он ее сапожищами по голове… Дальше и не помню, как и что. Опамятовалась, смотрю – а у меня топор в руке. Откуда взялся? И этот… рядом с мамкой, на полу… В общем, дали мне десять лет – фронтовика убила! Сначала в лагере, потом на поселении. Там и встретила Николая Михалыча мово. Как освободились, решили на новом месте жизнь начинать. – Она опять всхлипнула. – Мамка моя к тому времени померла. У Николая тоже никого родных…

Саврасиха замолчала, с умилением глядя на портрет мужа, что висел на стене. Очнувшись, добавила:

– А жили с ним, слава богу, хорошо… Хорошо жили. Грех жаловаться.

– И давно он умер, Анна Григорьевна?

– Почитай, сорок годков одна.

– Надо же… И не пожил совсем. Болел чем?

– Не-е… Не болел. На мотоцикле как-то вечером ехал по полю, на кочку наскочил – да головой о камень. Поутру нашли. Вот и кукую с тех пор одна. А ты говоришь, одному побыть… – Старуха вновь задержалась взглядом на портрете мужа. – Он же всю войну прошел, Николай Михалыч мой. В плену побывал. Бежал… Первый раз, как споймали – собаками рвали. Расстрелять хотели. А после войны попустил Господь у своих в лагерь угодить.

– За что его?

– У них в автопарке поганец один бензин сливал, налево приторговывал. Так Коля мой и прижучил его. Силушку только вот не рассчитал – покалечил маненько. А у того сродственник важной шишкой оказался. Крыса тыловая! Вот так мы и встренулись с ним, с Николай Михалычем моим, в лагере-то.

Игорь Иванович глядел на соседку новыми глазами.

– Надо же, – покачал головой он. – Всю войну пройти – и так обидно погибнуть!

– Так смерть, милок, не выбирают. Она дорогу всяко сыщет.

– Да-а… Ну, пойду я, – засобирался Головин.

– Погоди. Травок тебе соберу с собой.

– Да не надо, Анна Григорьевна…

– А ты не перечь! Не перечь… Зимой прижмет – вспомнишь тогда бабку Саврасиху. Тебе, с сердцем твоим, кажный день эту травку пить надо. Скажешь своей, чтоб заваривала…

Она тяжело поднялась и, охая, хватаясь за поясницу, поковыляла в кладовку. Головин смотрел ей вслед и думал: как же страшно, как трагично складывается порой судьба человеческая. За что такие испытания молодой, жизни еще не видевшей девчонке? Мужу ее, всю войну прошедшему, а в лагерь попавшему из-за какого-то паразита? А Мишке? За какие такие грехи? И как же стыдно за себя, за свое бесконечное нытье…

«Прости меня, Господи!» – подумал Игорь Иванович и неожиданно для себя перекрестился на освещенную лампадой икону в красном углу.

До станции Головина провожали Мишка с Вовой Лиходеем. Стоя на перроне и глядя на них, он с удивлением отметил про себя, как же дороги, как близки стали они ему за это короткое лето. Казалось бы, что общего между городским интеллигентом в третьем поколении и этими простыми деревенскими ребятами? А вот ведь! «Сроднились», – думал он, прощаясь и крепко обнимая их напоследок.

* * *

Вновь в Растеряево Головин приехал на зимних каникулах. Новый год встретил с семьей, как положено. Долг исполнил – и ходу. Тамарка, как всегда, разобиделась, а потом рукой махнула: нашел, дескать, дурак игрушку. Езжай уж, что с тебя взять. И сама к сестре гостить отправилась.

Мишку Головин увидел, как только свернул в свой проулок. Тот стоял посреди улицы и, отчаянно жестикулируя, о чем-то переругивался через забор с Саврасихой.

– Здравствуйте, Анна Григорьевна! Как жизнь, Михаил? – Головин широко улыбнулся. Он сам не ожидал, что так обрадуется встрече.

– О! Иваныч! – Мишка, раскинув руки, похромал к нему, разом забыв про соседку. – Я как знал! Зайца вчера подстрелил. Прикинь, прям в огород ко мне заскочил. Ты рагу из зайчатины пробовал когда? То-то! Не пробовал. Заходи вечерком. Я щас на ферму метнусь – бабы просили проводку починить. Электрик-то наш все Новый год празднует, в дело негож!

– А ты, смотрю, ничего? Сухой, как лист! – похвалил Игорь Иванович.

– А то! Нет, ну мы, само собой, с мужиками отметили праздник. Но культурно! Чисто по ностальгии, по тихой грусти…

Михаил был, как всегда, энергичен, рот до ушей, а под глазом у него сиял огромный фингал.

– По тихой грусти, говоришь? – усмехнулся Головин, кивая на синяк.

– Да это Люська, зараза. Приголубила.

– Неслабо она тебя приголубила, – посочувствовал Игорь Иванович, разглядывая Мишкин заплывший глаз. – Это за что ж тебе такая немилость выпала?

– Да темная баба! Дура, одним словом. Никакого понятия о научно-техническом прогрессе! Ко мне Леха, кореш мой армейский, приезжал недавно. Телефон свой старый подарил. Гляди, какой! – Он вытянул из