Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

Словом, приводил свое запущенное за период обильных возлияний хозяйство в надлежащий вид. А затем все возвращалось на круги своя: Мишка носился по деревне, помогал Саврасихе, чихвостил Вову Лиходея, ругался с Флянтиковым…

Головин не раз пытался наставить Мишку на путь истинный. Да все впустую.

– Ты ж рукастый мужик, и голова варит как надо! А последнее здоровье пропиваешь, – увещевал он соседа.

– Тоска меня, Иваныч, заела. Тоска зеленая. Можешь ты это понять?

– Да с чего тоска-то?

– Смысла жизни нет! Понимаешь?

– Женился бы на Люське, детишек бы нарожали. Вот и был бы тебе смысл.

Михаил невесело усмехнулся:

– Иваныч, ты глянь на меня. Я ж инвалид. Какие дети? Родить – дело нехитрое, а подымать кто будет?

– Знаешь, как говорят? Бог дает детей – даст и на детей.

– Да я не про то. Я, может, загнусь не сегодня завтра, а Люське одной корячиться? Ей вон Митьку своего бы вырастить, выучить.

– Да что это за разговоры такие? – возмущался Головин. – «Загнусь»…

– А… – отмахивался Мишка. – Вот на войне у меня смысл был. Когда пацанов своих из ущелья выводил, когда прикрывал, вытаскивал… Был. А здесь…

– Ну а как же другие-то живут?

– Да че мне другие?! – тут же заводился Михаил. – Другие с утра до вечера деньгу заколачивают, чтоб жрать побольше да пить послаще. А мне неинтересно. Можешь ты это понять? Не же-ла-ю! Вот ты, Иваныч, зачем живешь?

– Спросил! – растерялся Головин под его напором.

Он в последнее время и сам задавался тем же вопросом.

– Я детей учу. Сына родил. С женой мы сорок лет бок о бок. И вообще, Михаил, не нашего это ума дело. Дал тебе Господь Бог жизнь – живи! Ему видней – для чего.

– Так я, может, то, для чего предназначен был, все там исполнил. – Мишка мотнул головой куда-то в сторону. – А сейчас – так… небо зря копчу.

– Погоди, а как же отцы наши? Деды? Такую войну отломали! У меня отец без ноги с фронта пришел. И сразу на завод…

– Сравнил! Они страну восстанавливали.

– Вот и ты восстанавливай. Что, в деревне восстанавливать нечего? Ферму ту же.

– Для кого? Для Флянтикова? Чтоб он себе еще один «лексус» купил?

– Ну, не знаю… Должен же кто-то строить, лечить, учить… Государство кто-то должен наше укреплять?

– Я это государство укреплять не желаю! Лечить? Вон по телевизору всем миром детишкам на операции деньги собирают. «Отправьте СМС – не то помрет ребенок…» Я и отправляю. И Люська со своей смешной зарплаты отправляет… Это ж надо! Люди грошами своими жалкими делятся, а у государства, значит, денег нет. У нас что – война? Разруха? Ты посмотри телевизор, глянь, как чиновники наши жируют. Ведь воруют будто не в себя! Твари! И откуда оно только повылазило, охоботье это? А ты хочешь, чтобы я на них ишачил? Хребтину гнул?

– Да ты ж воевал за это государство!

– Воевал! Да! Только это другое… Ладно. Все. Свернули тему, – обрывал Головина Михаил.

Разговор на этом обычно заканчивался.

* * *

Надо сказать, что все то время, пока Головин обретался в Растеряеве, чувствовал он себя вполне сносно. Про болячки свои почти забыл. Жена по-прежнему звонила каждый день, беспокоилась, грозилась приехать. Но тут Игорь Иванович был категоричен: нет – и все. Идиллию свою деревенскую нарушать ни в какую не желал. Тамарка приедет – разведет здесь активную деятельность. Командовать начнет, заботиться… Не-не-не! Не для того он сюда сбежал. На свежем воздухе да на парном молоке, да без колготы городской Головин окреп и даже, как ему казалось, помолодел. Плечи распрямились, походка стала пружинистой. Бородку отпустил! Не без удовольствия замечал, что бабы деревенские и впрямь вслед ему оглядываются. Не соврал Мишка!

– Слышь, мать, отец-то в затвор ушел, не иначе, – намекая на его бороду, посмеивался сын Алексей во время редких домашних побывок Головина. – Удалился от суеты нашей мирской.

– Это еще посмотреть надо, в какой он там затвор ушел, – ревниво посматривала на мужа Тамара Николаевна, отмечая про себя, что тот, действительно, стал выглядеть не в пример лучше прежнего.

– Вы и в самом деле, Игорь Иванович, на себя не похожи, – вставила свое слово и сноха. – Умиротворенный да благостный, прямо завидки берут. Тут как белка в колесе, головы поднять некогда. А вы – гляди-ка…

Головин улыбался в бороду, тетешкая на коленях младшего внука.

– Тамар, а ты в храме нашем бываешь? – поинтересовался он у жены.

– Да захожу по праздникам. Кто еще за вас, непутевых, свечку поставит?

– Как там лавка церковная работает, интересно?

– А тебе зачем? – удивилась жена. – Ты что, и правда в религию ударился? Бороду вон отпустил…

Мать с сыном переглянулись.

– Да свечей мне купить надо. Саврасиха попросила, соседка моя.

Вечером Тамара Николаевна делилась своими переживаниями с сыном:

– Ох, Алексей, неспокойно мне!

– Да чего ты волнуешься? Отец, слава богу, оклемался.

– Вот чего он там все лето делает? Один… Или не один?

– Да ты не ревнуешь ли?

– Может, и ревную! Я на него молодость положила. Все для Игоречка! Только он да работа. Подруг за всю жизнь не нажила. А он – ишь… На старости лет свалил из дома. Да еще при этом цветет и пахнет! Не нужна, значит, стала?

– Да ладно тебе, мать. Куда он без тебя? – успокаивал ее сын. – Ты вспомни, какой он весной был – смотреть страшно. А теперь – гладкий да румяный. Чего тебе еще надо?

Мать была вынуждена согласиться: в Растеряеве муж и правда окреп. И не только телом, но, что не менее важно, и душой. Спокойствие и уверенность сквозили во всем: в походке, взгляде, в разговоре…

«Ну и слава богу», – благоразумно решила Тамара Николаевна.

* * *

За неделю до намеченной охоты Головину неожиданно позвонил бывший владелец дома. Сообщил, что собирается заехать на днях, забрать кое-что из оставленного барахлишка.

«Какое барахлишко? – недоумевал Игорь Иванович. – Дома шаром покати. Разве что в сарайке или, может, на чердаке? Ну да пускай приезжает, не жалко».

– Только имей в виду: мы на охоту собрались в субботу. Ты когда приехать-то хотел?

Узнав про охоту, Гена загорелся, стал уговаривать взять его с собой.

– Ладно, поговорю с мужиками, – нехотя пообещал Головин.

Не нравился ему этот человек. Мутный какой-то.

Остальные тоже к просьбе Поскребыша отнеслись без энтузиазма, да отказать было как-то неудобно. Порешили: шут с ним, пускай идет.

Гена нарисовался на пороге накануне дня охоты, поздним вечером. Головин притащил из сада раскладушку – для себя, а гостю, хоть и незваному, постелил на