Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

Мишка зашелся в хохоте:

– Не, тут ведь как, Иваныч? Тут, главное дело, навык должен быть хорошо отработан. В глаз-то еще попасть надо! А Саврасиха, боюсь, сослепу промахнется. Тот еще ворошиловский стрелок! Опять же у нее слюна, стопудово, ядовитая, с таким-то характером. Я предлагаю, Иваныч, все-таки к окулисту.

– Вот и я говорю: к окулисту! – обрадовался тот.

– Конечно, – продолжал Мишка. – Я считаю, в глаз плевать профессионал должен. У него как-никак диплом!

– Да ну тебя! – психанул Головин.

Ему было не до шуток.

– Ну, не хотите, чтобы плевала, она по-другому полечит. Чего вы катыритесь?[1] – снова встряла Люська.

Короче, уговорили. Болезного, понятное дело, вызвался сопровождать Михаил.

В сенцах у Саврасихи было тесновато – вдвоем не развернуться. По углам развешаны пучки сушеной травы, какие-то коренья, под потолком нитки с грибами. Сбоку, у входа, лавка, а на ней большущая эмалированная кастрюля с квасом. Мишка зачерпнул ковшиком, приложился, смачно крякнул: хорош квасок! Головин, недовольно хмурясь, ждал, когда тот напьется. Поставив ковшик на место, Михаил постучал в дверь и вошел в дом.

– Здорово, хозяйка! Как жизнь молодая?

Саврасиха сидела за кухонным столом у окна и перебирала ягоду.

– Ишь, – подмигнул Головину Мишка, – зрение у нее плохое. Даже очки не надела.

В доме пахло лампадным маслом, пареной тыквой и еще чем-то приторно-сладким. Полы были устланы домоткаными половиками, на окошках – голубенький в мелкий цветочек ситчик, на полках буфета – белоснежные вязаные салфетки.

Михаил потянул за рукав мявшегося у порога Головина.

– Вот, бабка, привел к тебе пациента, – без предисловий начал он. – Только ты того… В глаз ему плевать не моги. На это он не согласный! И вообще, может, у тебя слюна какая заразная. Ты анализы давно сдавала?

Саврасиха недобро, исподлобья посмотрела на Михаила:

– Мели, Емеля, твоя неделя.

Она тяжело поднялась из-за стола, кряхтя и переваливаясь, подошла к Игорю Ивановичу. Отерев руки о фартук не первой свежести, ухватила его за подбородок.

– Ты бы, бабка, хоть руки помыла! – возмутился Мишка. – А то, понимаешь, никакой гигиены…

– Да замолкни ты, балаболка безголовая! Пошли, милок, на свет. А этого пустобреха не слухай.

Игорь Иванович прошел в зал и присел у окна на облезлую, обитую дерматином табуретку, с опаской следя здоровым глазом за манипуляциями Саврасихи.

Бабка зажгла свечку перед иконами, помолилась и подошла к Головину. Наклонилась к его лицу и, скрутив кукиш, принялась водить им прямо перед больным глазом. Водит кругами, а сама что-то бормочет себе под нос. Прислушавшись, Игорь Иванович с трудом разобрал: «Ячмень, ячмень, на́ тебе кукиш, что хочешь, то и купишь…»

«Стыдоба-то какая! – страдал он про себя. – Хорошо, хоть Тамарка не видит. Со свету бы сжила насмешками своими. Вот до чего отсутствие цивилизации доводит!»

Бабка тем временем продолжала что-то бухтеть и вдруг резко сунула ему фигу под самый глаз. Игорь Иванович от неожиданности откинулся головой назад и саданулся затылком об оконный косяк.

– Может, компресс какой из травок все же или мазь, Анна Григорьевна? – потирая ушибленное место, со стоном взмолился он.

– Сиди уж, – махнула на него Саврасиха. – У самого полрожи заплыло, а туда же: учить меня вздумал! Еще спасибо скажешь. Назавтрева все пройдет. Ступай себе с богом.

– И правда, Иваныч, че тебе – жалко глазу фигу показать? – гоготнул Мишка.

– А ну, чешите отседова! – уже не на шутку разозлилась Саврасиха.

– Может, я вам должен чего, Анна Ивановна? За лечение, – постарался сгладить ситуацию Головин.

– Свечек мне купишь, как в город поедешь. У церкови. И будет с тебя, – отмахнулась бабка.

Выйдя со двора, Мишка хлопнул Игоря Ивановича по плечу:

– Ну все, Иваныч, назавтра от твоего ячменя и следа не останется.

– Да ну тебя, Михаил.

– Вот зря, зря ты Саврасихе не доверяешь! Она у нас, считай, заместо фельдшерского пункта. И грыжу вправит, и ребеночка примет, если кому приспичит, – до роддома-то сто кэмэ. И простуду, и другую какую хворь снимет. Она вообще бабка непростая.

– В каком смысле?

– А ты знаешь, что она в лагере сидела?

– В каком еще лагере?

– Ну не в пионерском же! Я от родителей слыхал: они с мужем приехали сюда в пятидесятых. А до этого лес валили на северах. Там и познакомились.

– А за что сидела?

– Да я толком не знаю. Одни говорят, за то, что во время войны, в оккупации, полы у немцев в комендатуре мыла. Другие – за то, что солярку списывала, когда в гараже работала. Это уже после войны. Кто знает? Но бабка непростая, точно тебе говорю. Ей палец в рот не клади. В прошлом году, помню, Флянтиков бригаду нанял – ферму подлатать. А шабашники – сразу видно, что из этих… из сидельцев. На озеро купаться пришли, разделись – синие все, расписные. И рожи соответствующие! Ну так вот… Раз они на «газельке» своей неаккуратно развернулись на нашей улице, забор-то Саврасихе и повалили. Я к «бугру» их сунулся: дескать, поправить надо бы. А они на меня как поперли! Думал, хана. Куда я один против шоблы такой? Тут, на мое счастье, Саврасиха, божий одуванчик, за ворота как раз выползла. К пахану их подволоклась и на ушко ему что-то шепнула. Потом развернулась и почапала себе потихоньку домой. И что ты думаешь? Тот как заржет – и вслед ей: «Ну ты, мать, даешь! Сильна!» Своим головой кивнул, те инструмент похватали – через полчаса забор как новый стал. А ты говоришь… То-то, брат!

На следующий день ячмень у Головина и впрямь прошел.

– А я что говорил? – обрадовался Мишка, заскочив к нему вечером после работы. – Саврасиха лучше любого профессора. Зря сомневался!

Игорь Иванович только в затылке почесывал, пытаясь найти разумное объяснение своему нечаянному выздоровлению.

– Ну что? На охоту-то идем? – Мишка довольно потирал руки.

– А как же!

– Лады! Я тогда к Люське заскочу сегодня, горючим подзатарюсь. У нее знаешь какая самогонка? У-у-у!

Головин поморщился. Михаил заметил это и, улыбнувшись, поддел его плечом:

– Да ладно тебе, Иваныч! Ты прям как гаишник – все унюхать норовишь. На охоте можно. Мы ж чисто по ностальгии, так сказать. По тихой грусти…

За эти несколько месяцев Головин прикипел душой к своему соседу. И все бы хорошо, но с момента их знакомства Михаил трижды уходил в глубокие недельные запои. Помешать ему в этом не представлялось никакой возможности. Завязав, он дня три ходил мрачнее тучи, на глаза Игорю Ивановичу старался не попадаться. Целыми днями с остервенением драил полы, мыл посуду, стирал…