Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Среди едоков он узнал подрядчика своего, сапожного торговца Гурьянова, который был пьян вдребезги в по-пьяному подпевал артистам.

Прикормленные, подрумяненные, повеселевшие после голодухи лицедеи разили контру, распаляя безумство, будоража ярость. Дурачились, измывались над Россией, ликовали от того, что топчут повергнутый старый режим. Все взяла на службу новая власть — и кривляние, и чечетку, и злорадство скоморохов.

Гурьянов — красный от выпитого и съеденного, подпевал артисту истово, как диакону на обедне:

Народ возьмет всю власть на свой манер,

Как это, например, у нас в рэсэфэсэр!

«Неужто и ему — мировая революция позарез? — думал Евграф Лукич. — Очень может быть».

И так понимал Евграф Лукич, что не будет уж покоя бедняге: заставят-таки его записаться в партийные.

В трактире, где казалось бы — ешь, пей, на девок смотри, цыганок слушай, все одно — митинг. Все одно — агитация. Да ведь какая — въедливая, в рифму, с припевом. Испокон веку тянулся русский грамотей учить уму-разуму, а гут как дорвался. И все у него недотепы, и все у него — дураки, и все у него — злодеи, а буржуи всех хуже.

«Символам молимся, символам ужасаемся, — думал Евграф Лукич, — было, есть и будет».

Неужто ничего не было в России? Бог был — дурачили его, но ведь был!

А на подмостках дива уже задирала пышную черную кружевную юбку ногою — белой и жирной, как вареный индюшачий полоток:

Денег у Джона хватит,

Джон Грей за все заплатит,

Джон Грей всегда таков!

— Джон Грей всегда таков! — подтвердил Гурьянов. — Человек! Зеленую ленту!

*

Наутро Коршунов решил зайти к Гурьянову, поглядеть нового скоробогатея.

Гурьянов пялил глаза по-собачьи, Евграф Лукич старался не глядеть в них.

— Стало быть, так и живешь?

— Так и живу-с, — торопливо отвечал Гурьянов, а Коршунову казалось, что хлопает он глазами в ожидании.

— Стало быть, нэпман ты теперь… Хозяин…

— Стало быть, так… Хозяйство наше, конечно, не в пример… Товарец, значит…

— Ты чего оглядываешься? — наконец-то глянул ему в дряблые глаза Коршунов. — За чекой послал?

Гурьянов не выдержал, сел:

— Чека, она сама является… Нам бояться ни к чему… Они сами по себе… Как власть… Чайку, Евграф Лукич, а?

— Да будто идти надо…

— Посидели бы, — заторопился Гурьянов, — куда вам идти? Путь-то вы куда держите?

Коршунов осматривал залу — первые следы богатства — скатерть рытого бархата, серебряная посуда в по ставце, над сундуком — портреты семейства, а выше всех, в окладной рамочке, — Ленин. Коршунов кивнул на рамочку:

— Родич, что ли?

Гурьянов вспыхнул:

— Как же? Не признаете?

Вместо ответа Коршунов усмехнулся:

— Серебро любишь… Вон — семисвечник у тебя — не жидовский ли?

Гурьянов заблестел розовым потом:

— Распродавались…

— А… Ну-ну… А сапоги шьешь, как для царя, на картонке, стало быть?

— Да нет уж, — заторопился Гурьянов, — не старый режим-с… По совести.

— Жена-то где?

Гурьянов вытер лоб клетчатым платком: жену-то и послал в чеку, Не хотела идти — боялась. «В финотдел иди! — приказал Гурьянов. — Там разберутся». Но что-то долго разбираются: Гурьянов помирал от страха — а ну уйдет буржуй? Где искать? Самого-то и посадят за укрывательство.

— А вы, Евграф Лукич, тоже к нэпе прибиваться будете? Многие-с… Хозяева то есть… Большевики хозяйствовать дают… Вот — Миргородский костюмы шьют — хорошо идут… Стецько металлическое дело открыл… Говорят, ваш заводик прикупает…

Евграф Лукич слушал знакомые имена, как чужие. Вспоминать лица ленился. Одно помнил — дал все-таки им заработать. Но Стецьково лицо вообразил все же в памяти. Заводик прикупает. С молотка, что ли? И единственное, о чем пожалел почему-то, — о конверторе, лом спекать. Хотел спросить — что там с конвертором, не спросил.

— Ну, пойду, Гурьянов…

Гурьянов вскочил:

— Не могу-с… Отобедайте прежде… Как благодетель… Отпустить невозможно…

— Как же это ты меня не пустишь? — усмехнулся Коршунов.

— А так-с! — вскрикнул Гурьянов, сам пугаясь своего вскрика.

И тут в залу вскочили двое в гимнастерках, в фуражках, глаза выпучены, у одного в руке наган:

— Документы!

Коршунов лениво глянул на дуло, улыбнулся Гурьянову:

— Молодец…

При чекистах Гурьянов осмелел:

— Я есть красный купец! Пролетарский. А ты — буржуй-кровопивец!

Коршунов вздохнул, поднялся, сказал, не глядя на наган:

— Документов я казать тебе не стану, боевой орел… А веди меня к старшому… Не знаешь ведь, как обернется… Тебе же и отвечать…

Второй чекист, белесый, не только молчавший все время, но и не шевелившийся, сказал глухим голосом, ломая русские слова — будто лед во рту держал:

— Кончайте бузу, гражданин… Будем разбираться в чека!

И, не глянув на Гурьянова, шагнул вслед за Коршуновым, пригнувшись в невысоких дверях залы.

*

Главный чекист, противу ожидания, оказался не чухонцем и не иудеем, что и вовсе успокоило Евграфа Лукича. Он, разумеется, отдалял от себя тревогу, имея столь сильную бумагу — документ, как теперь говорили. Но — отдаляй не отдаляй — мало ли, как обернется…

Главный чекист оказался здоровенным детиной с обширным нижегородским лицом, с копною льняных волос, путаных, как желтая пакля. Поверх копны сидел, сдвинувшись назад, небольшой черный картуз с лакированным козырьком. Уперев ручищи в бока под накинутым на плечи синим цивильным пиджаком, главный чекист возвышался во весь рост над небольшим будуарным столиком с перламутровыми врезками, с резьбою по краю и гнутыми ножками. Копытца у ножек были вырезаны, как лебединые головки. В одной головке еще тускнел перламутровый глаз, из другой же — вывалился.

На главном чекисте под пиджаком (полы широко раздвинуты локтями) надета была выцветшая белесая сатиновая косоворотка, подпоясанная шелковым шнурком с кистями. А на правый бок с левого плеча тянулся узкий кожаный ремешок, тугой от тяжести деревянного футляра с маузером.

«Матрос», — подумал Евграф Лукич, увидав под откинутым на три пуговицы воротом косоворотки голубые полоски нательной фуфайки.

Молодецкая комплекция главного чекиста, простецкая его рожа, пытающаяся грозно хмуриться, голубые безгрешные глаза — даже обрадовали Евграфа Лукича. Он испытывал душевную слабость к верзилам… Ни злопамятства, ни коварства за великанами он не замечал. В гневе бывали они страшны, однако не мучительской душою, а естественной своей силищей, как разозленные медведи. Но бывали они и отходчивы, и даже простодушно терпеливы. Евграф Лукич дивился Божьему разуму: у кого избыток силы — тому поболее простодушия, у кого же силенок, как у скорпиона, тому и душу ядовитую, скорпионью. Дивился, забывал, что сам — невелик, хоть и