Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

гудела смело, яростно, ненавистно. Люди взбирались на рольганг — тяжелые валы покачивались. Баранов стоял надо всем спокойно, будто не он только что орал, вздувая донельзя жилы на горле.

— Петрович! — дружелюбно крикнул вниз Баранов. — Ногу в вальцах сломаешь!

— То — наше дело, — огрызнулся кто-то.

— Ваше-то ваше, а платить не будем! Не на работе сломал!

Баранов вытащил кисет, стал сворачивать цигарку, сказал вполголоса:

— Павел Михайлыч, ты, брат, зря полез сюда… Ты же контра и буржуй… И паек жрешь… Уматывай, пока цел…

И — в толпу:

— Тихо! Паек отымать не будем, хоть вы все перекусайтесь, раз! Не заткнетесь — позову чека, два! Будем шить саботаж и пришьем крепко, не отдерете, три! Всех сволочей пересажаю для справедливости!

— Первая сволочь рядом с тобой торчит! — закричал Гладышев.

И вмиг, будто найдена была истинная причина, которой кипела и ярилась толпа, закричали:

— Инженера на тачку!

— Долой!

— Бей контру!

— Ну вот, — тихо сказал Баранов, — сейчас они будут тебя кончать, Павел Михалыч… Но сперва я с них кишки повыпускаю…

— Дай мне слово, — неожиданно попросил Павел Кордин, и Баранов послушно провозгласил:

— Слово имеет красный спец инженер товарищ Кордин! За этого товарища я любому из вас перекушу глотку и не побрезгую! Он батьку Махно обдурил, а не то что таких шмендриков, как вы! Он с товарищем Лениным планы составлял, как электрификацию заводить! И вас, дураков, делу учит! Давай коротко, товарищ!

Странная, опасная игра, которую Павел Кордин принял несколько лет назад, в конце концов, могла обернуться скверно. Разум давно уже оказался несостоятельным советчиком в этой игре чувств, безрассудства, бессмысленной преступной злобы и столь же бессмысленной детской доверчивости. И тот, кто пытался заранее определить свои действия — проигрывал в этой игре, то есть погибал — иного в игре этой не дано.

Но Павел Кордин верил, хотел верить, что именно разум пересилит, образумит безрассудство. Разум и твердость. Он видел перед собою не массу, не толпу, а каждое отдельное лицо.

— Скажу коротко, — начал Павел Кордин…

— Ты скажи, за что тебе паек! — перебил Гладышев.

— Охотно, — спокойно сказал Павел Кордин. — Технологический процесс требует постоянной работы. А вы, Алексей Васильевич, можете мне помочь?

Это «Алексей Васильевич» развеселило толпу, смягчило ее. «Лёнь! — услышал Павел Кордин. — А ты — Васильич, оказывается?»

— Не можем, так сможем, — уже тише возразил Гладышев.

— Боюсь, нескоро сможете, — негромко сказал Павел Кордин, — потому что не хотите работать. Что же касается пайка (к Баранову), я прошу тебя, Николай Степаныч, пусть его получает товарищ Гладышев, если товарищи (обвел рукою притихшую толпу) сочтут это более справедливым.

— Подавится! — крикнули снизу.

*

В закутке своем Баранов сказал Павлу Кордину:

— Хитер ты… Голова у тебя, как у Карла Маркса… Я бы их взял но — плеткой… А ты — как детишек обосранных… Голова! Ну как тебе верить при такой твоей голове?

— Вот же — поверили.

— Поверили? Одна радость — не знаете вы нашего брата… Поверили! Ну — ладно, будем считать — поверили…

— Николай Степаныч, будет тебе… Ты-то мне — веришь?

— Я? Верю… Хотя и не должен…

— Почему ж не должен?

— Ну — белый ты, понимаешь? Белый! Алексей Васильич… Вы… Извольте… Да ведь это же — насмешка, Павел Михайлович! Вот они разберутся, смекнут — ой, что они над тобой сделают!

— Ты ведь разобрался? Делай…

— И это — насмешка! Господа вы все-таки, господа! Я тебя в обиду не дам потому, что мы с тобою пуд соли съели… Так ведь с каждым не съешь! Вот оно в чем дело, Павел Михайлович! Народ насмешек не терпит… Шкуру с него дери, плеткой его, голодом трави — это он за милую душу, еще и спасибо скажет… А начни с ним балакать по-хорошему — разорвет самосудом. Подумает — насмешка.

— Почему же — насмешка? — удивился Павел Кордин.

— Непонятно и — не по его. Это и есть насмешка… Меня ты уже пообтер малость. А я ведь тебе не верил, ой не верил! Когда тебя в комиссию записали — я подумал: обдурили советскую власть твои дружки!

Павел Кордин не понял:

— Какие дружки?

— Вроде тебя которые… Сам понимаешь… А когда мы от батьки бежали — я ж тебя пришить хотел! А уж когда в Крым попали — и подавно — думал, ты меня к Врангелю заманил…

— Чего ж не пришил?

— Сказать? (Приблизился нос к носу.) Патроны в нагане отсырели, когда мы бултыхнулись! Вот как было дело…

Павел Кордин вздохнул:

— Ты дикий человек, Николай Степанович…

— Дикий, — мелко закивал головою Баранов, — дикий… На — закури… Я дикий — ладно… Хоть смекать начинаю, что — дикий… А которые не смекают? А которые и не смекнут никогда? Их же тьма! Тьма!..

*

Вечером того же дня Ленька Гладышев от обиды, от насмешки при всем народе напился самогону — хотел было по крайности выбить окно этому инженеру. Но Митрохин отговорил: мало ли как — с Лениным планы составлял, как бы Баранов и взаправду чеку не навел.

И тогда решили посчитаться за пайки. Сунулись к старику Панфилову. Семейство как раз сидело за столом — кашу жрали. Вошли — Гладышев, Митрохин, новенький этот из инструментального и бузоватый припадочный Сенька-матрос. Сенька был партийный с осени семнадцатого, служил он тогда на «Гангуте» в кочегарах. Припадки у Сеньки были натуральные — больной человек, да и только. Однако как-то выходило так, что в припадок он приходил всегда к месту. На митинге этом Сенька вздумал было взбеситься, но — передумал. Здесь же у Панфиловых разошелся сполна. Сперва скинул кашу на пол, бабы закричали, сам Панфилов онемел, не знал, как быть.

— Жрете?! — распалял себя Сенька. — А буржуазия шкуру дерет с пролетариев всех стран!

Федька Панфилов стукнул матроса ухватом, но попал плохо, слабо по малолетству. Матрос поддал ему в лицо — парень свалился, скрючился, выплевывая кровь. Бабы выскочили:

— Милиция! Караул! Рятуйте, люди добрые!

И тогда Сенька-матрос упал на мытый панфиловский пол и забился, исходя пеною.

Прибежали соседи, Митрохин к тому времени перекинул стол. Гладышев закричал, тыкая в Сеньку-матроса:

— Вот они как! Наших бьют, товарищи! Партейных бьют!

Панфилов залопотал:

— Братцы, так мы ж — ничего… Мы ж так… Семейственно… Обедали…

— Обедали? — заходился Гладышев. — А это что?

Сенька-матрос изгибался в падучей.

Прибежал Баранов. Он был страшен.

— Значит, добром не выходит, Леня, — пробормотал он. — Сядете. Все сядете…

Ленька, пьяный отчаянно, хотел было закричать, но, исказившись страхом, отгородился рукою от Баранова.

— Все сядете, — не сказал, задрожал телом Баранов. Гнев распирал