Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

прошлого и смело ринувшаяся на непроторенные пути, в поисках лучшего будущего. Всесокрушающая энергия, умственная деятельность нового русского правительства, правительства целесообразности, кружила лучшие головы Европы. Человек, освобожденный от ада частной собственности, вдохновлял и Роллана, и Эйнштейна, и Франса в их радикальном пересмотре бытия провинциальной, буржуазной, мелочной, глупой Европы.

Но все-таки была и в мелочной глупой Европе земля, обещавшая не поддаться всеевропейскому свинству. Это была поверженная Германия. Фош, Клемансо, Бриан топтали ее, но недаром Ромен Роллан избрал героем своих сочинений именно немца Кристофа, наделив его именем Крафт — сила. Дух России и сила Германии, дуд Германии и сила России объединялись в обозримом будущем.

Вспоминали недавно отшумевшую высокомерную книгу Освальда Шпенглера «Закат Европы». Желаемое и сущее сопоставлял Шпенглер. Предсказывал: живете старой психологией, а на дворе уже новая, ею страдаете, не чуя болезни. Вот вам схема жизни за триста лет: девятнадцатый век — национализмус, парламентаризмус, двадцатый век — социализмус, империализмус, двадцать первый и далее — цезаризмус, деспотизмус, мировая империя…

Однако два миллиона русских эмигрантов, живших из милости в буржуазной филистерской Европе, были далеки от вселенских планов. Все, что творилось в Европе, они воспринимали с естественным интересом оголодавших, оборванных беженцев, ожидающих поезда домой. Ни Барбюс, ни Роллан, ни Эйнштейн, ни сам Анатоль Франс, разносящие вдребезги свои правительства, не занимали их, ибо заботы были разными. Русские эмигранты жили надеждами не на Мировую Советскую Республику, а на сносную для каждодневной жизни Россию. Их не занимали возмущения французских интеллектуалов тем, что свинская Франция не нашла времени оплакать своего Дебюсси, в то время как очищенная Россия громко оплакала своего Блока. Идут они все — эти Барбюсы и Ролланы — к чертовой матери с ихним Дебюсси, равно как и с нашим Блоком!

А что касается Шпенглера, то тут просим подвинуться: был уже у нас Данилевский! Не списал ли у него немец? Куда как точно выглядит: у Данилевского национальные интересы ближе вселенских и у Шпенглера — то же самое. Кто же первый-то?

Путали, конечно, в суматохе Николая Яковлевича Данилевского с Григорием Петровичем — редактором «Правительственного вестника», но суть не путали: наш-то был прежде немца! Европа России не указ!

Дьявол с ними, с европейцами, с их заботами. Пусть им с жиру неможется без Мировой Республики, без новой психологии. Тут другое дело: не заключается ли в действиях большевиков божественная ирония Исторического Разума: силы зла вынуждены объективно творить добро!

В Европе услышали явственно скрип тормозов, которыми Ленин с Троцким осаживают зарвавшуюся революцию. Та самая «правительствующая целесообразность», которой добивались во всех четырех Думах и не добились, вдруг явилась из большевистских рук.

Добро творилось в России, добро. Новая экономическая политика.

Искусственная, насильственная, сбитая комиссарами всеобщность, страшная круговая порука очередей, голода, холода вдруг стала сменяться мощью всенациональной организации.

В России происходила несомненная смена вех. Эмигранты извлекали заново на свет Божий незабываемую книжку Бердяева — Булгакова — Струве — Франка — Изгоева «Вехи», книжку обидную, истинный плевок в душу русской интеллигенции.

Вспоминали предтечу этих «Вех» — Родионова, вспоминали прозрения пятого года, когда кипучим заступникам народным пришлось наконец столкнуться с возлюбленным народом, со святым русским мужиком, народоправцем, когда выяснилось вдруг, что тот самый чистый, мудрый и праведный абориген, на кого надеялись интеллигенты, оказался, по существу, хам, мерзавец, скотина и вор…

Но — баста! Русская интеллигенция стала иной! Да и народ в России стал иным! Устарели все эти Бунины, Чеховы, Львы Толстые, Яблоновские, Бурцевы и тутти кванта!

Конституционные демократы увидели из Парижа истинный русский народ.

Ну их к черту, всех этих французов с их Мировой Республикой! Ну его к черту, этого немца с его мировым деспотизмусом! На востоке встает Россия иная: не коммунистическая, не белогвардейская, а — национальная! Не Третий Рим и не третий Интернационал, а истинная Русь!

— Россия была мировым жандармом, стала международным пропагатором!

— В России произошла революция солдат против офицеров, рабочих против инженеров, недужных против лекарей, школяров против учителей, яиц против кур!

— То, что мы куры, господа, это верно, а вот то, что они — яйца — сомнительно… Новая власть показала бескультурье России, очевидно, но привлечение культурных слоев к этой власти образумит комиссаров. На очереди развитие гласности, свобода судов, четкий закон! Вот вам, господа, простой пример: Казанскую площадь в Вологде назвали сгоряча Площадью борьбы со спекуляцией и контрреволюцией. А теперь она именуется просто и прямо: Тор-го-вая! Все возвращается на круги своя! Народ вспыльчив, но разумен и мудр!

Приводили в доказательство Герцена — уж на что авторитетен для всех:

— Россия никогда не сделает революцию с целью отделаться от царя и заменить его малыми царями — царями-представителями, царями-судьями, царями-полицейскими!

— Господи, благослови!..

147

Ударный паек, добытый красным директором бывшего Коршуновского завода Барановым, взбудоражил завод: опять несправедливость. Одному — жри от пуза, другому — лапу соси.

В прокатном цехе на стыке двух смен — митинг: даешь Баранова!

Баранов поднялся на стан, посмотрел в тяжело дышавшую толпу. К стану пропускали — расступались отчужденно, сейчас же сплотились густо, иные залезли на рольганг. Павел Кордин полез вслед. Кто-то ругнул его снизу буржуем. Это ворчание поползло по толпе, и, когда они оба стояли над цехом, толпа уже закипала нехорошим предвестием ярости.

— Ну чего? — спросил Баранов.

Вопрос его как-то притишил всех. Баранов подождал — толпа молчала. Он видел знакомые лица, встречался взором во взор, но лица были, как чужие.

— Ну чего? — повторил Баранов. — Кто бузу начал?

И тогда кто-то крикнул:

— Всем паек дели! Всем!

— А это видел? — спросил Баранов, показав цеху кукиш на левой руке, правую он держал в кармане телогрейки, как бы про запас.

— Ты дулю спрячь! — ненавистно закричал Ленька Гладышев, но Баранов враз, не дав ему откричаться, возопил трубно — жилы надулись на горле:

— Я тебе спрячу, ракло! Я тебе башку разметаю и отвечать не буду! На кого хавало открыл, сволочь? На советскую власть? Я, что ли, пайки эти жру?

— Погоди, Баранов, — примирительно крикнули снизу, — погоди, не лайся! Надо по справедливости.

— Какая тебе справедливость? — уже не кричал, орал Баранов. — Ты лекала умеешь делать? Ты шамать умеешь! А этого в период разрухи мало для победы мировой революции! Пайки определены мастерам первой руки, они золота стоят, а не тюльки с пшеном! А ты ни хрена не стоишь! Незграба ты и бедолага!

Лучше бы он этого не говорил.

— Незграба? — как обрадовался, заверещал Гладышев. — Бедолага? Мы Зимний брали! Буржуев на штык! Контру резали! А теперь — подыхать?

Толпа уже