Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

плохой кадр, распекало в дым аппаратчиков, метало громы на наследие дореволюционного верхоглядства, чистоплюйства, косности, призывало выжигать революционным пламенем волокиту. И — подписывало бумаги на сталь, чугун, на уголь, на хлеб, честно обещая к следующему приезду расправиться с пороками управленческого механизма.

Приказы о выговорах за бюрократизм и волокиту вылетали из ремингтонов и ундервудов как листовка. Барышни печатали их с суеверным страхом.

Красные директора решали дело по-революционному, пролагая путь восстановления хозяйства оружием.

Спецы из бывших интеллигентов наганами не размахивали. Они налаживали связи. Они разыскивали гимназических приятелей, университетских однокашников, служивших теперь в наркоматах, в совнархозе, в Госплане — спецами же — инспекторами, инженерами, плановиками. И делали дела тихо, без шума, не сокрушаясь о засилии бюрократизма и волокиты и притворно соболезнуя честной неопытности вчерашних подпольщиков, ставших вдруг распорядителями явной жизни. Глаза спецов при этом светились взаимопониманием авгуров…

Дверь под лозунгом распахнулась, и на перрон выбежал полувоенный человек в бекеше, в смушковой папахе, а белых фетровых бурках с коричневыми союзками. Это был товарищ Мишель. Он бросился к Павлу Кордину радостно:

— Павел Михайлович!

— Михаил Александрович!

— Вы будете жить у меня! — закричал товарищ Мишель. — Гостиницы забиты… Я уже кое-что успел для вас сделать… Давайте ваш саквояж! Я взял мотор в гараже Совнаркома. Завтра нас ждет Пятаков. Между заседаниями съезда. Ровно в три.

— А почему Пятаков? — спросил Павел Кордин и посмотрел на перронные часы, освещенные тем же фонарем, что и лозунг над дверью.

Было шесть часов пятьдесят минут…

152

Товарищ Мишель жил у Покровских ворот, в бывшем доходном доме, сооруженном в начале века во вкусе морозовского барокко. Тяжелая входная дверь напоминала вход в Художественный театр в Камергерском.

Размашистые медные ветви со щедрыми литыми листьями, слабо освещенные пятнадцативаттной лампочкой, были погнуты на пустой решетке лифта. Вокруг шахты завивалась пологой, ленивой спиралью размашистая лестница, уходящая вверх, в темноту.

Лифта в шахте не было.

— Погодите… — предупредил товарищ Мишель, — Здесь не хватает ступени… Прекрасный фонарь презентовал мне Ломоносов… Карманный генератор…

Он извлек что-то из кармана бекеши, послышалось механическое жужжание, лестница осветилась.

— Не нужно никаких аккумуляторов или батарей, в условиях товарного кризиса — незаменимый предмет! Это — Симменс! Вы знакомы с Ломоносовым?

Он отступал вверх по лестнице спиною, светя под ноги Павла Кордина.

— Слышал… Паровозы, что ли?

— Тепловозы! Они с Гаккелем убедили Ленина… А теперь — Дзержинский просто увлечен!

— Я читал где-то… Тепловоз — это грузовик, поставленный на рельсы…

Товарищ Мишель неожиданно хохотнул:

— Павел Михайлович! Это дилетанты! Им нужно объяснять, как детям, чтобы добиться расположения. А дальше — дело спецов… Неужели, например, из трех-четырех лифтов нельзя соорудить шахтную клеть?

— Нельзя…

— Ну, а если и нельзя? — обрадовался товарищ Мишель, жужжа карманным Симменсом. — Это — революция! Нельзя же быть педантом!

*

Квартира была большой, это особенно подчеркивалось огромным, каким-то пакгаузным количеством сундуков и ларей, загромоздивших переднюю. Часть передней была отсечена не доходящей до потолка дощатой перегородкой, за которой громко строчили несколько швейных машин и раздавались женские голоса. Яркая лампа била из-за перегородки в небеленый лепной потолок, в пустой крюк, отбрасывающий резкую тень. В освещенной потолком передней ходили люди, дети выскакивали из-за сундуков — должно быть, играли в прятки, — из глубины появилась дородная женщина, неся в тряпках немалую кастрюлю:

— Вечер добрый, Михаил Александрович! С гостем вас!

— Пелагея Ивановна, я вам помогу, — шагнул к ней товарищ Мишель.

— Чего уж! — рассмеялась она и ткнула ботинком в стенку. Там оказалась дверь.

— Давай, мать! — раздалось оттуда.

— Мой в ночную! — пояснила женщина, скрываясь с чугуном за самодельной дверью.

— Прекрасная семья, — пояснил товарищ Мишель, — настоящий рабочий… Пролетарий…

Небольшая простоволосая с пуговичным конопатым носиком бабенка тащила навстречу дымящийся чугун. Она была вызывающе брюхата: чугун как бы стоял на ее животе.

— Вечер добрый, Михаил Александрович! — крикнула бабенка.

— Здравствуйте, Капитолина Степановна, — отозвался товарищ Мишель, — нельзя же вам, право, такие тяжести…

— И-и-и! Какие — такие тяжести? Картоха на всю артель!

И, ткнув ногою фанерную дверь, брызнувшую светом, скрылась за перегородкой, где стучали машинки.

— Швея, — тихо пояснил товарищ Мишель, — и вот видите — какой-то негодяй бросил ее…

— Вы читали Чернышевского? — спросил Павел Кордин.

— Читал, читал, — недовольно ответил товарищ Мишель, — это — совсем не то…

— Тишка! — раздалось вдруг откуда-то из-за сундука (Павел Кордин вздрогнул). — Тишка! Ступай, шельмец, урок учить! Выпорю!..

Мимо ног прошмыгнул маленький мальчик в длинном черной рубахе. Большая ушастая белобрысая голова его покачивалась на тоненькой шее.

Дверь товарища Мишеля оказалась не тронутой переделками. Помещалась она возле кухни, из которой несло щами, кипяченым бельем, керосином и валил густой пар, вынося шипенье примусов и громкие женские голоса, впрочем, перемежающиеся с мужскими, которые и вовсе нельзя было разобрать.

— Вот так я живу! — объявил товарищ Мишель, снимая с себя бекешу. — Давайте пальто!

К двери приколочены были небольшие рожки косули, служившие вешалкой.

Товарищ Мишель оказался в суконной защитного цвета блузе, под которой находился белый воротничок, стянутый запонками под узлом темного в горошек галстука. Блуза была подпоясана узеньким кавказским пояском с висячими ремешками, с накладками черненого серебра. Синие диагоналевые галифе и белые новые бурки при блузе и воротничке придавали товарищу Мишелю вид завоевательский и вместе с тем глубоко штатский, забавный. Так одевались теперь многие ответственные. Павел Кордин называл их про себя новыми конкистадорами. Он скрыл улыбку, посмотрел на бекешу, вешая рядом свой вызывающе новый, скрипящий кожей реглан (продавали в Юзовке спецам), и подумал, что бекеша — одеяние комиссаров, батек и военспецов — была прекрасно описана Гоголем в обстоятельствах печально комических, но отнюдь не страшных.

Павел Кордин машинально оглядел свой бывалый, но еще весьма приличный пиджак, как бы сравнивая его с блузой товарища Мишеля.

— У вас — прекрасно, — сказал Павел Кордин.

— Вот так я живу, — весело повторил товарищ Мишель, — хотите помыть руки?

И указал на маленькую дверцу в углу.

За дверцей находился ватерклозет, стоял мраморный умывальник и два широких ведра с водою.

— Вода не всегда поднимается, но скоро пойдет (глянул на часы), не опасайтесь, расходуйте!

— Как вам удалось соорудить это?

— А это было… Должно быть, здесь жила экономка… Вы знаете — это циническое отгораживание господ от прислуги… Отдельные ватерклозеты…

Павел Кордин улыбнулся:

— Вам повезло, Михаил Александрович… Вы — обладатель рая по нынешним временам.

— Знаете, это — спасение, — с опаскою покосился на входную дверь товарищ Мишель. — Цивилизация пока еще, знаете…

— Знаю, знаю…

Товарищ Мишель вспыхнул, как бы устыдившись минутной слабости, и бодро заявил:

— Но зато, когда рассосется жилищный кризис, когда, естественно, вырастет