Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

А Сенька-матрос извивался змеею и выл. Бок его был вымазан мокрой кашей, лужа от разбитой миски текла под плечо. И вдруг Баранов изо всей силы, всем отчаяньем ухнул сапогом в мягкое. Будто треснуло что-то, Сенька-матрос ойкнул, захлебнулся воем, обмяк и вдруг закричал непритворно.

Баранов вытащил наган, выдохнул:

— Перестреляю подлецов… За ноги его отседа… Чтоб хату не пачкать поганой кровью…

Вид Баранова подтверждал его намеренья. Панфилов шагнул к нему из-за перевернутого стола:

— Степаныч… Ты — того… И так запомнят… А? Степаныч…

Баранов вздохнул, сунул наган в кожанку, ткнул в Панфилова пальцем:

— Спасибо ему скажите… Что живые… А с завода чтоб завтра же!..

Сенька-матрос кричал, боясь шевельнуться.

Бабы присели к нему:

— Ой, батюшки, печенку отбил… Фелшера, фелшера надо… Федя! Беги! Ой, батюшки!

Размазывая уже подгустевшую кровь по щеке, по углу губы, Федька побежал в открытую дверь. За фельдшером.

Баранов шумно вздохнул, приказал Митрохину и Леньке:

— В хате убрать…

И — ушел.

148

Егор Иннокентьевич Иванов сказал про Коршунова:

— Пусть уезжает… Что ему тут делать?.. Он на революцию деньги давал…

— И за эти подачки, — возразила жена, — ты готов все простить крупному эксплуататору, буржуа…

— Поди донеси на меня в чеку, — пожевал желваками Иванов.

— Глупо, Егор!

— Почему — глупо? — тяжело посмотрел на нее. — Ради революции… Жаль, что этого буржуя все равно сцапают… Не убежит…

— Вот именно!

— Да, — усмехнулся Иванов, — надо его пристрелить, а то пропала моя головушка… Во имя революции. Моя-то голова нужней революции, чем его, а?.. Вот что, Юля! Я — не бандит! Я — большевик!

Коршунов уехал благополучно.

Перед отъездом он сказал ей:

— Юдифь, матушка, граница не между Совдепией и Европой идет, а между тем и этим светом… Европа поминает вас, как мертвецов, вы же Европу, как покойницу… Там за вас свечки ставят, тут — за них… Только там явно, а тут — тайно… Поеду свечки ставить… Не умею тайно…

— А не доедете?

— Коль ловить не станешь — доеду… А станешь — ну что ж? Двум смертям не бывать…

*

Она уже, разумеется, не знала, что Коршунов вернулся в Москву, и там, прежде чем следовать в Ригу — перевалочный пункт на тот свет — пожил у бывшего царского генерала Семена Николаевича Ванкова. Генерал был теперь штатским насквозь, преподавал в каком-то институте и даже пописывал в газетках под именем «Синева» — Сэ Нэ Банков.

Тихо было на прощальном обеде в арбатском переулке, где проживал Семен Николаевич с молодой женой. Тихо и грустно. Банков сказал Коршунову про Ленина: — Вы ему понравились, Евграф Лукич… Когда еще был здоров, сказал про вас — пускай уезжает… Вот так… Прощайте… Двум жизням не бывать — одну бы дожить…

Двадцать третий год

149

Иванов читал «Известия» быстро, как он выражался, «по диагонали», и пил чай. Это был его завтрак.

Вдруг, он засмеялся:

— Ну, молодец! Ну, молодец! Юля, слушай… Значит, в пятидесяти верстах от Москвы… Деревню не указывают… Слышишь? Учительница разговаривает с мужиком… Слушай… «Я твоего Васятку буду учить грамоте». Мужик говорит: «Три рубля». — «За что?» — «За Васятку». Слышишь? Она поясняет: «Ведь я его грамоте учить буду. Человеком сделаю». — «Понимаю, говорит. Тебе антирес — ты и плати. А мне антиресу никакого!» Дальше написано: «И это — под Москвой, у самого кратера революции, на седьмом ее году». Молодец, мужик!

Юлия Семеновна подлила ему чаю. Иванов посмотрел на нее:

— Мужик свой антирес не упустит!

Она пожала плечами:

— Егор, порою ты меня удивляешь. Ты так искренне радуешься этому дикарскому антиресу, как ты говоришь…

— Не я! — засмеялся Иванов. — Мужик! Вот написано!

— Ну что же здесь смешного? Это страшное наследие мешает нашим усилиям…

— А я что говорю? — смеялся Иванов. — Мужик знает дело! Он свой антирес отовсюду возьмет! Жаль, у нас платить нечем — а то бы мы у него не только Васятку — душу бы выкупили!

Он задумался.

— Да, Юля, выкупили бы… А так — отбирать придется… Ох, нелегко это — у мужика что-нибудь отбирать!

— Почему отбирать? Наоборот, давать! Землю ему дали, разверстку отменили… Он пока получает…

— Вот видишь, сама ты говоришь — пока! А что после «пока» будет?

— Странно. Высокая сознательность масс…

— Высокая, — пробормотал Иванов, читая, — вот она, сознательность… (Снова — в газету.) «В засуху крестьяне деревни Гуньково поливали могилу удавленника, чтобы вызвать дождь»… Сознательность, Юля… Мне принесли письмо из Ериков, слышишь? В соседнем селе во время лекции якобы окаменели все коммунисты… Просят проверить… Юля, крестьяне мечутся в нужде и панике. Они хватаются за любую руку… А вот за нашу почему-то не очень…

150

Самогон мутнел перламутровым отливом, и несло от него запаренным буряком.

Пища на столе Горпиненков была веселой на вид и весьма разнообразной для закуски. В глиняных мисках пухли соленые полосатые кавунчики, возвышалась шинкованная капустка синенькие, красненькие и, конечно, огурцы. Синенькие эти Марья Романовна солила по-особому, по книжке и удивлялась, что в книжке они называются баклажаны, в то время как баклажаны по-простому будут — красненькие, которые в книжках называются помидоры или же томаты.

Марья Романовна любила научные разговоры, как и сам Горпиненко.

Представитель хлебозаготовительной конторы Исаак Лапидус посмотрел на граненый стакан с перламутровым самогоном, содрогаясь, как от внезапного мороза.

— Звиняйте, — сказал Горпиненко, наливая из четверти сынам и зятьям.

За столом, стесняясь гостя и полностью осознавая важность момента, сидели пятеро молодых мужиков, принаряженных и причесанных. Сидели смирно, как бы стараясь стать меньше, чем были на самом деле. Честь была велика, если разливал сам батько.

— Ну, — сказал Горпиненко, поднимая стакан, — за свиданьице, и чтобы все было хорошо и чтобы совецька власть дожила до мировой революции, которую мы всем желаем! И то давайте мы с вами чокнемся, дорогой наш товарищ представитель!

Сыны и зятья держали стаканы, как винтовки на караул, не смея шевельнуться. Батько чокнулся с представителем и крикнул, как скомандовал:

— Будьмо, хлопцы!

Лапидус пил страшное зелье, стараясь сосредоточиться на какой-нибудь мысли, которая увела бы его от омерзительного запаха. Но мыслей никаких не было. Он пивал неразбавленный спирт, и то, что самогон на вкус оказался значительно слабее спирта, придало ему сил. «Не так страшно», — подбодрил он себя и выпил до конца.

— Капустки, капустки, — проговорил хозяин. Лапидус взял капустки щепотью, стремясь поскорее заесть выпитое.

Сыны и зятья поставили пустые стаканы перед