Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Красным директором, — явственно улыбнулся Иванов, — на вашей же фабрике…

Коршунов щурился:

— Так будто ее — Стецьке отдаете?

— Какой там — Стецьке! — махнул рукою Иванов. — Стецьке — подковы ковать, а не локомобили делать…

— Локомобили, Егор Иннокентьевич, я еще только собирался ладить…

— Так вот вам! Ладьте!

— Да-а-а, — опустил голову Коршунов и — как решил — хлопнул рукой по коленке. — Красным директором… Честь немалая…

И — уже без щуренья глаз, ни скучно, ни весело, а как о деле, его не касающемся, тихо сказал:

— Красным директором фабрики сельскохозяйственных машин… Ну — что же… А скажите мне, Егор Иннокентьевич, кто при этом станет красным директором над моими пароходами? Над хлебной ссыпкою? Над астраханскими тонями? Над архангельскими лесопилками?

— Ну-ну-ну! — шутливо защитился рукою Иванов. — И это вы всем управлялись один?

— Зачем один, — поднял брови Коршунов, — приказчики были.

— Сколько ж у вас было приказчиков?

— Да помене, чем у вас… Пальцев на руках хватит — разуваться не надо… Ну, еще инженеры были… Двух бельгийцев держал… Красный директор на фабрике — лестно… Да ведь — жаль: как с остальным-то? Кто, стало быть, воздиректорствует над сулинскими копями? Над химическим заводиком?

— Да вы, я вижу, ничего не забыли! — дружелюбно перебил Иванов.

— Как же-с! — улыбался Коршунов, — Покуда — при памяти! Я, Егор Иннокентьевич, плуги из чего делал? Из обрезков! Фабрика-то эта сама по себе встала. Что фабрика? Малое дело — фабрика! Еще война шла, а я уж подумал — не век ей быть, станем же и землю пахать, Бог даст… Я у Панкина обрезки выпросил…

— У какого Панкина?

— Ну как же-с! Генерального штаба гвардии полковник Панкин Александр Васильевич! Весь металл у него был. Мимо него — никак-с. Подряды давал… Снаряды делали на французский лад…

Коршунов сидел, едва откинувшись на высокую резную спинку стула. Сидел свободно, должно быть, так же сиживал он, когда стул этот, и кабинет, и весь дом принадлежали господину Ашугину. Иванов почувствовал необходимость кольнуть гостя, вернуть к действительности.

— Снаряды, — усмехнулся Иванов. — Наверно, немало вы нажили на них, а? Евграф Лукич?

— Как же не нажить? — спокойно ответил Коршунов. — Дело — торговое…

— А думали вы — для чего эти снаряды?

— А я ведь не генерал, Егор Иннокентьевич. Мое дело, чтоб товарец был кондиционный…

Иванов почувствовал, что про снаряды спросил глупо. Агитация к Коршунову не липла.

— А почему — на французский лад? — нашелся Иванов.

Коршунов сощурился ехидно, лукаво:

— А Бог его знает… Наше дело торговое. Генерал Банков заказывал — я делал… А из стружки, стало быть, плуги… Я фабрику в шестнадцатом году поставил… Как бы — шутя… Генерала Ванкова знаете, Семен Николаича?

— Нет,

— Как же-с? Ваш теперь. С Лениным за ручку…

— Вот видите! — схватился Иванов. — Наш! Все лучшие люди к нам идут!

— Идут, — согласился Коршунов. — Как не идти?..

— А вы? — напрямик вбил Иванов.

Коршунов будто ждал вопроса, вздохнул, сказал тихи, печально:

— Большой купец к вам не пойдет, Егор Иннокентьевич.

— Почему? — выпрямился Иванов. — Пожалуйста! Новая экономическая политика! Обрезки… Да надо будет — мы вам не обрезки — основной металл!

— Да, — кивнул Коршунов, — а коли не надо будет? Я ведь и господину Ленину говорил — не пойдет к вам большой купец.

— Как — Ленину? Вы были у товарища Ленина?

— Был-с…

— Ну и что?

— А ничего-с… Обещался присмотреться…

— Присмотрелись?

— Присмотрелся… Не пойдет к вам большой купец,

— Почему же? Даже генералы пошли! Вы же сами говорите! Царские генералы!

Коршунов вздохнул:

— Царские, пролетарские… Всего делов-то — погоны снять. Генералы, Егор Иннокентьевич, народ служивый… На жалованьи, стало быть… А купец — на своем коште… Мы ведь революции — ой как хотели…

— Ну вот вам — революция!

— Да, — согласился Коршунов, — революция… Гурьянов меня благодетелем величал, а сам — супругу в чеку послал: буржуя ловить… Вы, Егор Иннокентьевич, поглядывайте за ним… Я ему рожу бил подошвой…

Иванов улыбнулся весело:

— Когда же это?

— В четырнадцатом году… Подрядился он тыщу пар солдатских сапог поставить… Поставил первые две сотни… А я для верности ноготком в подошву. А она — картонная… А он ведь аванец у меня взял… Ну, я его — в рожу сапогом… Вы бы его за это, чай, к стенке?

— К стенке! — уверенно тряхнул головою Иванов.

— Ну вот… А он теперь жену за чекистами шлет. Красный купец! Меня, стало быть — к стенке. А купец, Егор Иннокентьевич, цвета не имеет… Ваши-то комиссары все бранятся — буржуй, буржуй… Намалюют деревенского беса мерзкотелого, но непременно чтобы с брюхом — Буржуй… А для чего с брюхом? Много кушал-с… Голодному-то как не порадоваться? Народ суеверен, символам молится, символам ужасается… Мы ведь, большие купцы-то, и при государе императоре патриотов обходили. Право, обходили… Как патриот — непременно жди: заворуется…

Иванов рассмеялся раскатисто, хрипло, закашлялся, маша рукою, и — платок из брючного кармана — рот закрывать. Кашлял он нехорошо, мокро. Коршунов глядел на него участливо. Иванов харкнул в платок, посмотрел на Коршунова виноватыми заслезившимися глазами, спросил поспешно, как бы скрывая, что кашлял:

— Почему ж не пойдет к нам большой купец?

— Вам бы, Егор Иннокентьевич, на кумыс, в степь астраханскую… Приказчик у меня был — вылечился… Верблюжье молоко пил.

— Пройдет, Евграф Лукич…

— Нет, Егор Иннокентьевич… Она так не проходит…

— Вы еще скажите — в Ниццу…

— Зачем? Русскому человеку в Ницце делать нечего… Это — баловство… Когда приказчик мой окреп, задумал я лечебницу на нижней Ахтубе… Война помешала…

— А вам же — невыгодно было бы! Или брали бы плату порядочную?

— Я, Егор Иннокентьевич, крещеный, — печально посмотрел на него Коршунов.

146

Французские интеллигенты накинулись на свою Францию — второстепенная держава, вероятная колония Америки, ополоумела-де от Версальского договора, ошалела от своей победы и не хочет впредь ничего знать, кроме уничтожения Германии и России. Международное насилие нависает над Европой.

Объявленная Роменом Ролланом еще в четырнадцатом году война войне, поддержанная Анатолем Франсом, продолжалась теперь Анри Барбюсом. Журнал его «Кларте» собирал вокруг себя мыслящую Европу — Альберта Эйнштейна, Леонарда Франка, Жоржа Эхуди, Квинтилиано Сольдану… В Америке, в Европе, в Турции, в Палестине, в университетах, в кафе, в тратториях клеймили позором человеконенавистнические инстинкты, требовали создания новой психики, свободной от старой сгнившей буржуазной морали. Лучшие умы Европы допекали свои правительства, язвили политиков, топтали банкиров, вышучивали обывателей, презирали генералов, обещали разрушить старый мир рантье и проституток.

И один был свет над землею — Россия. Восставшая из нетей Россия, просветленная революционной бурей, героическая страна, преодолевшая гигантским усилием страшную инерцию