Одна в поле воин - Наталья Владимировна Нестерова

Ваня и Саня повернулись и пошли к нему. Они уже почти добрались, когда их машущие ручки встретились. Ваня и Саня сцепились, двинулись дальше и чуть не завалили друг друга, качнувшись в разные стороны. Петров успел их подхватить, закружил по комнате.

– Теперь вы можете навещать меня своим ходом, – объявил он. – Сейчас я покажу вам дорогу.

Он поставил близнецов на пол, дал каждому по указательному пальцу, которые они крепко обхватили, и повел к себе. В его квартире они совершили маленькую экскурсию, пришли в комнату, и Петров усадил малышей на тахту.

– Сейчас отметим историческое событие, – сказал Петров. – Зинаида, мечи на стол. Скатерть в шкафу, в верхнем отделении. Я на кухню за шампанским и закусками.

Петров прошел полкоридора, когда сообразил, что Зина может перепутать дверцы. Поздно. Он услышал грохот.

Зина открыла шкаф, сдвинула в сторону какую-то дверцу, и на нее градом посыпались расписные ложки. Падали на голову и больно ударяли сувенирные разделочные доски. Ее продукция, ее ложки и доски.

– Ушиблась? – Петров стоял в проеме дверей. – Я тебе сейчас всё объясню.

– Ты врал! – воскликнула Зина. – Ты мне всё время врал! Зачем? Какое позорище! – Она подхватила детей и выскочила из квартиры.

Петров стал собирать Зинины изделия. Он нервничал, укладывал их как попало, поэтому они снова сыпались – теперь уже ему на голову. Петров выругался и пошел звонить в соседскую дверь.

– Не хочу тебя видеть! – крикнула Зина из-за двери.

– Открой!

– Убирайся!

Петров чувствовал себя полным идиотом. А что преступного он сделал? Ей нужны были деньги, она их заработала. Ну не было у Петрова времени искать барыг, которые ложки-поварёшки пристроят. У него своя работа, он не семечки лузгает и не груши околачивает. Примерно те же самые мысли посетили Зину через несколько часов, когда у нее прошел нервный шок. Что позорного она сделала? Не на содержании была, а честно работала. Конечно, получала немного больше, чем стоил ее труд. И какая разница, кто у нее покупает деревяшки? Человек помог ей в трудную минуту, а она его обманщиком обозвала. Устроила сцены с хлопаньем дверей. И кому? Петрову, на которого молиться должна до конца жизни. Она обязана пойти к нему и извиниться.

Зина подошла к входной двери и услышала, как Петров хлопнул своей и уехал на лифте. Она подбежала к окну – Петров садился в машину. Ничего, она его дождется и обязательно поговорит, сегодня же.

Зина сторожила Петрова до поздней ночи. Петров отправился в ночной клуб на презентацию нового диска Анфисы. Ему позвонил Ровенский:

– Старик, прикрой Анфиску.

– В каком смысле?

– Я приеду с женой. Ей уже что-то нашептали, подозревает. В общем, сыграй Анфискиного ухажера, посиди с ней за одним столиком, проводи домой.

– И всё? – раздраженно спросил Петров. – Спинку ей в душе потереть не надо? А в постели она что может?

– Старик, я тебя как друга прошу! – обиделся Юра. – Выручи! У меня проблемы, а ты к моей девушке в койку намылился.

– Есть с кого пример брать.

– Ты же мне за это памятник хотел поставить. А теперь отказываешься в ерунде помочь?

– Хорошо, приеду. – Петров и сам подумывал, куда бы деться из дома, из тоски зеленой. Анфиска так Анфиска.

Столик им поставили у подиума, с которого Анфиска соскакивала после исполнения песенок. Петров вставал, отодвигал ей стул и усаживал. С каждым разом галантные манеры давались ему все труднее – он напился.

В дореволюционные годы Анфиса вполне могла стать натурщицей у художников, малюющих сентиментальные открытки для пылких влюбленных. Маленькая кругленькая блондиночка с кудряшками и той степенью аппетитной упитанности, за которой уже следовало ожирение, Анфиса играла на контрасте: ее трудно было представить иначе как на диванчике с кошечкой и клубочками ниток. А она прыгала по сцене и эротично крутила бедрами. Голосок у нее был слабый, но выдающийся вокал и не требовался. Репертуар состоял из удручающих своей примитивностью песен, проходивших как блатные романсы.

– Ну как идет? – спросила Анфиса, очередной раз приземлившись за столик.

– Отлично, – икнул Петров. – Народ вспотел от вожделения. Особенно у тебя здорово получается коленочкой дрыгать. Где твоя коленочка? Дай я ущипну.

– Вот еще, колготки порвешь. Правда, здорово?

– Надо выпить за твои коленочки. – Петров налил в рюмки.

– Не много мы с тобой принимаем? – Анфиса не дождалась ответа. – Ой, Жорик! – заверещала она приближавшемуся к ним патлатому парню. – Как мило, что ты пришел!

С Жориком тоже выпили, сначала за знакомство, потом за Анфисин диск. Затем парень отошел лобызаться с остальными гостями.

– Жена у Юрика противная, – бросила Анфиска, исподволь рассматривая Ровенскую. – Селедка в очках.

– Ничего подобного, – не согласился Петров, – Света хороший человек и кандидат каких-то мелиоративных наук. Ее отец, сельскохозяйственный академик, десять лет назад дал нам пять тысяч долларов. Наш начальный капитал. Представляешь? Ты сейчас в месяц, наверное, на булавки больше тратишь. Давай выпьем за тестя Юрика… Ага, теперь за мелиорацию, раз за Юркину жену ты пить не хочешь.

– Ты не частишь, не напьешься?

– Ни-ког-да. Хочешь, я пятьдесят раз отожмусь? Или буду таскать тебя по сцене на руках, а ты петь?

– Не хочу! – Анфиса рассмеялась, громко и визгливо.

С соседних столиков на них оглянулись. Ровенский за спиной жены показал кулак.

Петров вдруг почувствовал острую необходимость рассказать кому-нибудь о своей несчастной любви. Ближе Анфисы у него сейчас никого не было. Она слушала вполуха, стреляла по залу глазами, ловила чужие взгляды, взмахом руки посылала приветы и воздушные поцелуи. Но разговор неожиданно поддержала.

– Я тебя понимаю, – сказала Анфиса. – Сама от любви однажды описалась.

– Что сделала? – переспросил Петров.

– В штаны надула. Я до семнадцати лет прожила на Сахалине. Маленький поселок – четыре шахты и три улицы панельных пятиэтажек. Представляешь, какой там контингент жил? Только ты никому не рассказывай, что я из рабочей семьи.

– Но выпить за маленькие поселки и за рабочий класс мы должны. – Петров наполнил рюмки.

– В десятом классе, – рассказывала Анфиса, – к нам прислали учителя химии. До этого три года никакой химии у нас не было, поэтому от наших знаний он, конечно, обалдел. Но дело не в этом. Петров,